Из моей недавней беседы с БУРЛЯЕВЫМ:
- Я так понимаю, что привечаете Никиту Сергеича Михалкова, а не Вашего крёстного отца в кино - Андрея Сергеича, который Вас, ну, известная история, увидел на улице, понял, что это лицо должно быть на экране, и так далее…
– Эпохальное наше общение, мы дружим с 13-и лет. В школе одной учились, в Щукинском училище мы вместе учились на одном курсе, и кстати именно со мной Никита Сергеич начал пробы режиссёрских своих сил.
Он предложил мне участвовать в его отрывке самостоятельном. Он сам тоже готовился быть актёром. Мы это сделали, это оценили оценкой «отлично», и вот оттуда всё пошло. И Никита мне говорит, давай поставим «12 разгневанных мужчин». «Фильм видел?» Я говорю: «Нет». «Потрясающий американский фильм.
В главной роли - Генри Фонда, суд присяжных, он один супермен. Ты будешь играть эту роль. Он всех одолевает, всех ломает» и так далее.
Я прочитал - очень понравилось. Мы начали это делать, и когда он увлёкся, вышел приказ об отчислении Михалкова из училища Щукинского. Это ошибка ректора была. Но он всё равно продолжал работать тайно, залезая в окно Щукинского училища по вечерам, а когда все педагоги уходили, продолжал работать, и сделал на потрясающем уровне.
Как нынче говорят, это был хит. Вся Москва к нам ездила глядеть.
Но что было дальше? Дальше прошло лет 50, мы идём отдельными нашими путями, и на одном из кинофестивалей московских мы с ним обнялись, и он говорит: «Скоро поработаем!». Я говорю: «Ну, наконец-то!». Потом узнаЮ, что он делает «12», меня больше не приглашает, на главную роль взял Маковецкого.
И я поглядел этот фильм. И мне фильм очень понравился. Это совершенно другая история - русская, мощная история, совершенно по-русски сделана, с русскими характерами, всё русское. Никита тогда получил приз в Венеции. Я ему туда позвонил и поздравил. И говорю: «Ты поменял концепцию?». Он говорит: «Да».
Ну вот Никита мне позвонил и говорит: «Коля! - по-русски сказал, - офигительная авантюра! Я хочу, чтобы ты поиграл 12-го. Вот у меня, я делаю для театра «12» со своей Академией».
Но самое главное, почему я пошёл - я ему честно говорил, я бросил театр, не хотел больше выходить на сцену, мне это не интересно. Но я пошёл потому, что мне он интересен был, какой он счас стал.
И вот прошло 60 лет от нашего детства, я счас открываю этого человека и эту личность. Какая это стала личность! Какой феноменальный артист! Феноменальный! Каждому показывает, затрачивается, проживает истинные эмоции, - то, что не могут пока актёры, которые всё плюсуют где-то, ну, на штампах идут, то, что легче, сериально, так сказать. А Никита это ломает и добивается сокровенного, того, что чтобы была атмосфера, чтобы была твоя энергия, реальные твои слова, а не заученные.
Я об этом счас абсолютно говорю, что Никита Михалков - это, может быть, последний профессионал театра и кино, который всё знает и про театр, и про кино. Который знает систему Станиславского, Чехова, который отдал всю жизнь этому - режиссуре, он умеет это делать.
Я не люблю репетиции, просто ненавижу репетиции. А он мне говорит: «А я обожаю!» А я говорю:
«Ну может, я с тобой полюблю репетиции?»
И я не то, чтобы полюбил, но я просто любуюсь им - этим мастером.
- А кстати, если мы уже заговорили о Никите Сергеиче, вот Вы его ипостаси как актёра, режиссёра, организатора упомянули, а его ведь сейчас очень многие знают как блогера. У него есть проект «Бесогон»… Ну, одно время был запрещён, сейчас снова вернулся на телевидение. Вы не наблюдаете его в этом качестве?
- Нет. Но я его в целом наблюдаю и оцениваю: его надо беречь. Это национальное достояние. Я не люблю эти все слова - блогер, шмогер… Он просто личность, которая имеет право говорить то, что он считает нужным, без обиняков и иносказаний. То, что побаиваются делать другие. У него есть это право. С ним очень трудно бороться тем, кто против вот такого человека.
- У него есть это право, данное ему кем? Династией?
- Это право заработал он жизнью своей, творчеством своим, каторжным трудом. Вот Никита даже больной был вчера, репетировал. Охрипший, но всё равно показывает, работает. Он труженик, каких вообще поискать! И как Никита относится к людям! Вот это самое главное! Он бы мог уже:
«Я Михалков, у меня «Оскар», у меня столько-то премий…»
Всё. Какое уважение ко всем, к актёрам, я бы уже бы на них обижался. С такой любовью, осветители за камерой, кто там, сям, всё, рабочие сцены - с каждым человеком реальное, ненаигранное уважение, любовь и благодарность за то, что они работают.
Видео :
Про упомянутое мной знакомство Бурялев рассказывал в Тюмени лет девять назад на презентации своей книги «Жизнь в трех томах»:
Мой крестный отец по кино — талантливый режиссер Андрей Кончаловский, он меня открыл. В 1959 году Андрей увидел меня на улице и поманил пальцем: иди сюда, мальчик, ты мне подходишь. Я очень благодарен ему за то, что именно он поманил пальцем на ту дорогу, на которую я и должен был выйти. Благодарен за то, что они дружили с Андреем Тарковским. Когда Кончаловский закончил свой первый фильм «Мальчик и голубь», где я сыграл главную роль, Тарковский начал делать фильм «Иваново детство». Андрею тогда было 28 лет, мне 14. Я пришел на «Мосфильм» на пробы и влюбился в этого человека. С первого взгляда я увидел в нем тот божественный луч, который через него изливался в мир. Это меня просто потрясло. Таких людей я больше не встречал. Таких, которые живут в двух измерениях. Пьет, ухаживает за дамами, травит анекдоты, поет песни Гены Шпаликова, Володи Высоцкого… Но вдруг понимаешь, что он сейчас очень высоко, а здесь — только оболочка. Это видно в его очах. Тарковский — человек культуры. Потому что он всегда пытался следовать путями Господними.
Кто б мог мне тогда, при начале моем, растолковать, что буду говорить речи. Я — заика! Я был испуган в пять лет в доме убийцы Лермонтова, Мартынова, где родился и прожил первые пять лет жизни.
Кстати, был потрясающий эпизод в театре Моссовета. Мы играли с Николаем Мордвиновым на одних подмостках около 150 раз. На сцене я текст говорю запросто, не заикаюсь, потому что герой не заикается. Просто парю по сцене. И вдруг думаю на 125-й раз, дай-ка я для красочки запнусь. Запнулся, еще раз — и все: начал так заикаться, как в жизни у меня не было. Не мог говорить, преодолевал себя с таким трудом. Три акта, длинные монологи, я был на сцене до потери сознания. Еле дождался, когда закроется занавес. А завтра опять идет этот же проклятый «Ленинградский проспект». В гримуборной я говорю Мордвинову: «Завтра играть не буду, я уйду из театра». А он мне так покойно, будто ничего и не произошло: «Коль, а ты знаешь, в цирке есть такой закон: если артист падает с трапеции, он должен подняться и повторить этот номер. Ты же ведь артист». «Да какой я артист, заика», — сказал я. «Ты артист. Коля, иди отдохни, а завтра все сделаешь», — ответил он. И если бы не эта уверенность, я бы, видимо, ушел из театра, и ничего бы не было. Утром я играл, все прошло.