Утро обещало быть добрым. Но только обещало.
Открыв дверь, Ванька высунул на улицу маленький нос и тут же отпрянул. Мороз цепко ухватил за щёки, а в ноздри ударил резкий, колючий воздух.
— Ма, что такое? Там от холода нос щиплет! — указывая на улицу, раздосадованно сказал пацанёнок, тряхнув рыжей чёлкой.
— Конечно, зима же. Сейчас приедет папа, и поедете с горки кататься. А я, как закончу, тоже приду к вам, — не отрываясь от дел, сказала молодая женщина. В воздухе плыл аромат поджаренного хлеба, а на столе румянились блины.
Прошло минут десять, не больше. Вдруг дверь распахнулась с громким скрипом — в прихожую ворвался отец. Весь он был красный‑красный, словно изнутри горел огонь. На меховой шапке искрились снежинки, будто крошечные звёзды, а с воротника тихо осыпались ледяные кристаллы. От него пахло морозом — этим особенным, ни с чем не сравнимым запахом: свежей хвоей, скрипучим снегом и чем‑то неуловимо праздничным.
— Ну, что, родной, поехали на ватрушке кататься? — с весёлым прищуром спросил папа, стряхивая снег с ботинок.
— Конечно, папаня, — с лёгким сожалением ответил мальчуган, поглядывая на маму.
— Ванечка, что такое? — спросила мама, заметив тень в его глазах.
— Там холодно… и без тебя скучно будет, — нехотя признался малыш, засунув руки в карманы.
Вскоре весёлые «мужчины» уселись в машину и поехали к большой горке, взяв с мамы обещание прийти к ним сразу, как освободится. За окном мелькали заснеженные деревья, их ветви, укутанные белым, сверкали в лучах зимнего солнца.
Любовь смотрела вокруг — на заснеженный луг, переходящий в лес, — и не понимала, почему они только в этом году приехали сюда. Домик остался от бабушки Агрипины в наследство, но Любовь её почти не помнила. Лишь обрывки воспоминаний: тёплый плед, запах сушёных трав и тихий голос, напевающий старинные песни.
В первый приезд дом плохо можно было назвать домом. Скорее коробкой, пропахшей влажностью и плесенью. Полы скрипели, окна едва держались в рамах, а в углах таилась тёмная паутина. Они с Женей уже были готовы продать его соседям за даром, пока не увидели луг. Весной он встречал хозяев таким ароматом и красотой, что дух выбивало. Множество цветов, название которых было неизвестно, дарили сладкий, терпкий, свежий запах — будто сама земля дышала жизнью. Выйдя на луг, казалось, что не существует никаких проблем, что время остановилось.
Из воспоминаний её выдернул резкий крик:
— Люб, Люб! Там твои Женька и Ванька в обрыв уехали! Скорее‑скорее! — протараторила соседка, размахивая руками.
Сердце пропустило удар, а потом забилось, словно пойманная птица. Воздух стал тягучим и обжигающим, каждый вдох резал горло.
Забыв про обед на плите, Люба выскочила со двора, едва успев накинуть куртку и обуть валенки. Снег хрустел под ногами, а ветер хлестал по лицу, оставляя ледяные следы.
Проваливаясь в сугробы, она бежала, несмотря на обжигающий холод. Лёгкие горели, ноги подкашивались, но она не останавливалась.
Время, которое потребовалось, чтобы добраться до единственного места, где можно было съехать в обрыв, оказалось ничтожно мало — минуты 3–4. Но Любови казалось, что прошла целая вечность. В голове стучало одно: «Пожалуйста, пусть будут живы!» Слова повторялись, сливаясь в беззвучный шёпот.
Увидев машину, она замерла. Их джип — мощный, надёжный, способный, казалось, свернуть горы, — теперь был больше похож на комок искорёженной фольги. Металл почернел, стёкла рассыпались хрустальной крошкой, а капот смялся, как бумага. То, что ещё утром было родным и нерушимым, стало чужим, холодным, мёртвым.
Немного придя в себя, Люба смогла подняться и подойти к машине. Внутри не было ни сидений, ни узнаваемых очертаний — всё превратилось в хаотичное сплетение металла и пластика.
Самое страшное пришло, когда она поняла: машина пуста.
Весь лес и вся опушка содрогнулись от крика — полного облегчения и ещё большего отчаяния. Это был не человеческий голос, а скорее животный, первобытный вопль:
— Где вы?!
