Леонид Сергеевич Черников родился и вырос в Малаховке. Проработал на заводе «Звезда» (теперь АО «НПП Звезда») в Томилино 30 лет, ушёл на пенсию в 2004 году и с семьей переехал в Германию. Но Леонид Сергеевич ни в коем случае не забывает Малаховку и её историю. Он поделился с нами целой серией статей и уникальных материалов.
В 16-м номере «МВ», на вкладке, была опубликована статья «Репетитор». Нужно сказать, что лично я покупаю газету в основном из-за материалов, печатающихся на 6 и 4 страницах, посвящённых истории нашего поселка и его жителям, оставивших о себе память. Статья же «Репетитор» взволновала меня особенно. Уверен, что не одного меня. В чём же причина такого резонанса? Мои воспоминания, естественно, тоже субъективны, однако, сложив вместе маленькие кусочки тех, самых дорогих воспоминаний о школе, хранящихся в сердцах его бывших учеников, можно сложить действительный, одновременно и величественный и трагический портрет нашего дорогого УЧИТЕЛЯ. Первое, что взволновало меня – это до боли знакомое, почти родное лицо моего учителя под крупным заголовком «Репетитор». Чтобы убедительнее передать свои ощущения, мне придется немного отступить в прошлое.
Родился и всю жизнь прожил я в Малаховке. Пошел учиться в первый класс Малаховской начальной школы № 4, на Советской (Петропавловской) улице, в 1947 году, и с огромной благодарностью, уважением и даже любовью вспоминаю свою первую учительницу – Белкину Анну Несторовну, которая была и учителем, и воспитателем и второй мамой в течение трёх лет.
Окончив четырёхлетнюю программу начальной школы, я был принят для продолжения обучения в школу № 1. Переход запомнился как несколько болезненный: большая школа, много разных незнакомых предметов и учителей, большой объём учебного материала, много старшеклассников, потеря своих друзей-однокашников, рассеянных по другим классам и школам. И если каждый предыдущий учебный год завершался для меня вручением Похвальной грамоты с портретами Ленина и Сталина, что воспринималось как награждение орденом, то в новой обстановке успехи заметно поубавились.
С этого времени я, наверное, почувствовал тягу к естественным наукам. Конечно, сказалась и семейная атмосфера, однако, во многом я обязан этим и Ильину Ивану Герасимовичу, который не только очень увлекательно, непринуждённо и доходчиво преподавал нам физику с 5-го по 7-й класс, но и постоянно руководил различными кружками, в которых было не менее интересно заниматься, чем на его уроках.
С 8-го по 10-й класс приняла эстафету его супруга, уважаемая Тамара Андреевна Егорова. И, если так можно сказать, Иван Герасимович был душой эксперимента, то Тамара Андреевна стремилась дать, в большей степени, крепкую теоретическую подготовку, в том числе и руководя факультативным физическим кружком. Это соответствовало интересам старшеклассников, в большинстве своём не мысливших свою судьбу без получения в дальнейшем высшего образования.
Таким образом, на этом фронте неизведанность вступительных в вуз, а тем более, выпускных из школы экзаменов, для большинства учеников не вызывала паники, чего нельзя было сказать к концу восьмого класса о математике. Вначале кирпичи знаний по алгебре и геометрии укладывались основательно. Как наяву всплывает в памяти строгий взгляд через очки в оправе с круглыми стеклами Гавриила Евграфовича Солопа, в традиционном френче и черной шапочке. Слышится высокий голос Николая Андреевича (фамилию, к сожалению, забыл), стоящего в середине класса с покрасневшим лицом и высоко поднятой головой, с толстенными линзами очков, скрывающими глаза...
Позже «кладка» пошла лично для меня «навалом». Где-то к концу седьмого класса мне пришлось пропустить много занятий по болезни. Кроме того, очень часто стали меняться учителя по математике вместе со своими методиками. В том числе с нами работали и стажёры из МОПИ, а мы никак не могли приспособиться к восприятию всё более усложняющегося материала.
И вот наступил тот день, когда в начале девятого года обучения в наш класс (и в нашу жизнь!) вошёл неспешно, но уверенно, немножко сутулясь, в отглаженном тёмно-сером костюме в полосочку (как впоследствии выяснилось, единственном) с галстуком, пожилой учитель, обвёл нас скептически-доброжелательным взглядом и предложил садиться. Мы ощутили поле доверительности и фундаментальности, которое отчасти было, возможно, сформировано легендами старшеклассников. Семён Иосифович предложил нам несколько примеров для решения, попросил решивших объяснить ход своих мыслей, и... никаких отметок, никакого нового материала в первый день учебного года, а только: «Мне всё ясно! Принесите на следующее занятие общую тетрадь». И вот на следующем уроке началось то, что не заканчивалось, к нашему счастью, до последнего звонка: «Темой сегодняшнего занятия…» Мы не знали, что существуют учебники по математике, кроме «Геометрии» Киселёва. Все основные положения алгебры и тригонометрии, начиная с шестого (это вместо девятого-то!) и, кончая десятым классом, были чётко, красиво, порой нетрадиционно для официальной программы средней школы, изложены нам в двух общих тетрадях по 48 страниц каждая.
Он постепенно, ненавязчиво, учитывая скромность наших исходных знаний, вводил нас в прекрасный храм королевы естественных наук – математики. При этом лекторское мастерство было не единственной причиной, пробуждающей интерес в учениках. Уроки Семёна Иосифовича не были похожи на «допрос партизан». Я не помню случая, чтобы он потребовал изложения теоретических доказательств (кроме геометрии), – глубина знаний проверялась на практике. Объёмы домашних заданий по трудозатратам, а не по количеству заданных примеров, были очень велики, так как простых не предлагалось. Один человек редко мог справиться целиком со всеми задачами. Как следствие, в нашем классе сложился творческий коллектив из пяти-шести человек, которые одновременно и помогали, и соревновались друг с другом при совместной подготовке заданий. Более сильные самоутверждались, пользуясь заслуженным уважением, а более слабые – становились более сильными, совместно постигая специфические приемы.
Урок в школе начинался с анализа домашних примеров, вызвавших у большинства особые затруднения. Предлагалось любому желающему выйти к доске и изложить свой способ решения. Затем Семён Иосифович обводил взглядом поверх очков, периодически протираемых им своими пальцами, отчего слой мела на стёклах становился всё толще и толще: «Есть другие варианты?» Иногда желающих не было, иногда выходили ещё два-три ученика с доказательствами своих путей, порой ошибочных. Правильно обосновавшие своё решение тут же получали в журнале «5», решившие же неправильно – не получали ничего.
Вновь объяснённая и законспектированная порция материала тут же подкреплялась решением примеров. Первые три человека, решившие в классе задачу правильно и обосновавшие свое решение у доски, также получали по пятёрке. Знания остальных определялись контрольными работами. Для желающих углублённо изучать программу Семен Иосифович рекомендовал список примеров из задачника Моденова, сам факт участия в решении которых считался почётным.
Под его руководством мы участвовали и в школьных, и в районных, и в областных математических олимпиадах. Мы почувствовали себя своими в этой области и полюбили её, не говоря уж о нашем наставнике. На выпускном вечере мне было, пожалуй, не менее приятно, чем вручение Аттестата зрелости, получить также из рук своего любимого учителя и приз (правда, всего лишь за третье место, но – за участие среди шести выпускных классов) – «Занимательную геометрию» Перельмана с соответствующей надписью. Вручил он мне книгу не «перед строем», а тихо сидя в зале (он же спортивный, он же и актовый) и сказав вполголоса: «Знаешь, главное в профессии учителя не дать знания, а побудить к ним...»
На уроках математики никогда не стоял вопрос о дисциплине. Даже те ребята, которым было трудно или неинтересно, были вынуждены подчиняться общей творческой атмосфере, но это вовсе не означало, что Семён Иосифович дисциплину не поддерживал. Просто делал он это исключительно тактичными методами. Мне до сих пор вспоминается один эпизод, происшедший во время учёбы в девятом классе. Как-то с будущими ведущим конструктором по ракетным системам Аликом Купчихиным и старшим научным сотрудником, кандидатом технических наук Сашей Паниным, мы увлеклись ловлей мух. По нашим правилам нужно было поймать её на взлёте, не повредив, так чтобы после разжатия пальцев она могла свободно улететь. Оценивались техника и художественное впечатление. И вот, в тот момент, когда наш учитель исполнил на доске свой, как обычно, великолепный чертёж, я на глазах своих соперников произвёл, как мне показалось, великолепный захват. Семён Иосифович внезапно повернулся и на какое-то мгновение, показавшееся мне вечностью, замер. Класс затих. И вдруг, ни слова не говоря, с ловкостью каратиста и мимикой, не уступающей Райкину, Семён Иосифович изобразил, что он тоже поймал муху. Класс грохнул от смеха, а у нашей покрасневшей компании «почему-то» навсегда пропал всякий интерес к этому виду спорта.
Ученики Семёна Иосифовича в репетиторах не нуждались. Мы шли к нему домой в любое время, особенно после олимпиад или вступительных экзаменов, для подтверждения правильности своих решений и всегда (бесплатно, естественно!) получали исчерпывающие разъяснения. Часто казалось, что он возлагал на нас, своих учеников, надежды выше наших способностей. Однако я был настолько самоуверен в прочности своих знаний математики, по крайней мере в рамках школьной программы, что это, как ни парадоксально, пошло мне во вред во время вступительных экзаменов в МВТУ. Порядок был такой, что результаты письменного экзамена объявлялись во время сдачи устного. Осветив на экзаменационном листе теоретический вопрос и без особого труда решив предлагавшиеся примеры, я сел к экзаменатору и поинтересовался отметкой за письменную работу. «Тройка, кажется», – небрежно бросил преподаватель, не заглядывая в ведомость. «Не может быть!» – вырвалось у меня. Ведь Семён Иосифович накануне одобрил мои решения на письменном экзамене. «Сейчас посмотрим, – продолжил мой судья, отодвигая в сторону экзаменационные листы. – Это знает каждый. Реши-ка вот этот примерчик». Достав записную книжку, он выписал оттуда условие задачи. Из десяти «примерчиков» я полностью справился только с тремя и получил «неуд». Забирая документы в приёмной комиссии, выяснил, кстати, что за письменную работу у меня была пятёрка.
На следующий день Семён Иосифович по всем примерам поставил мгновенно заключительный диагноз, причем с такой непринуждённостью, как будто их автором был он сам: «Здесь нужно брать только главные значения функций, эта задача может быть решена только графически, эта – не имеет решения вообще, а это решение нужно было отстоять, оно правильное...» Через два года я взял без особого сопротивления другую крепость, под названием «МЭИ», определившую мою дальнейшую судьбу.
Мы заходили к своему учителю не только для консультаций. Учась в институте, а затем приступив к инженерной деятельности, мы чувствовали потребность поделиться своими достижениями и неудачами, считали своим долгом по крайней мере один раз в год навестить своего учителя. Он всегда был занят, но любое дело, каким бы важным или срочным оно ни было лично для него, откладывалось в сторону, и посетитель всегда чувствовал внимание, доброжелательность, неподдельный интерес к своим проблемам. Исключением из этого правила могло быть только одно обстоятельство – занятие с группой в качестве репетитора, но и в этом случае он всегда просил не уходить, а подождать десять-двадцать минут до окончания занятий.
Бывали случаи, когда во время нашего прихода его жена играла на пианино какие-то технически сложные и не известные нам произведения. Порой она нас не замечала, а иногда пыталась вступить в разговор или бросала какие-то эмоциональные реплики, из чего можно было сразу понять, что живет она в совершенно своём, специфическом мире.
Не поворачивая головы и вполголоса Семён Иосифович неизменно произносил одни и те же слова: «Не обращайте внимания, она немножечко...» – и слабое движение указательным пальцем. Если погода была тёплой, он продолжал: «Пойдём, посидим на лавочке», – и вставлял сигарету в мундштук. Это обстоятельство всегда вызывало в нас чувство глубочайшего неудобства и даже вины перед своим высокочтимым авторитетом за то, что своим появлением мы оторвали его от дел и вынудили произносить какие-то слова оправдания. Через пять минут исповеди это чувство улетучивалось и, поведав всё о себе и своих товарищах, ещё больше узнав новостей от него, мы расставались глубоко удовлетворёнными, подзаряженными, окрылёнными. Больше всего Семёна Иосифовича волновала наша научная карьера, и казалось, что наши неудачи в этом направлении он переживал сильнее нас самих.
Мы не могли не видеть, как живётся Семёну Иосифовичу, как скромна и даже убога обстановка в его комнате и на терраске, понимали, с каким трудом он добывает средства к существованию в качестве дополнения к пенсии и обеспечивает себя и жену питанием. Слышали, что он подвергается значительному давлению властей за свою репетиторскую деятельность. Знали, что всё сильнее наваливается на него тяжёлая болезнь.
Накопившись вместе, обстоятельства заставили его покинуть ставшую родной Малаховку и отправиться для лечения к своей дочке в Новосибирск. Как рассказывают, уезжал он скромно и незаметно, не желая превращать проводы в репетицию похорон, так как все, и отъезжающий, и остающиеся знали точно, что больше они уже не увидятся никогда.
Он уехал и навсегда увёз с собой многие тайны своей биографии. Нам теперь не узнать, где он приобрел глубокий шрам на кисти левой руки, похожий на след огнестрельного ранения. Нам не узнать, кем были его родители, воспитатели и друзья. Не узнать, почему такой талантливый математик и педагог был вынужден ограничиться скромной должностью школьного учителя.
Семён Иосифович уехал, оставаясь всегда с нами, оставаясь в нас, ибо он сделал то, что является «главным в профессии учителя».
Публикации нашего канала составлены на основе фондов Музея п. Малаховка (подразделение МУК "Музейно-выставочный комплекс" г.о. Люберцы). При использовании материалов обязательна ссылка на Музей п. Малаховка!
Другие публикации канала:
Марк Шагал и русская поэзия
Наши новые материалы. Из истории аптеки на Большом Коренёвском шоссе
Тамара Аурес. Воспоминания заядлой театралки
Как открывали мемориальную доску в честь Н. И. Ильина
Малоизвестные материалы о Сергее Есенине из фондов музея. Часть 2
Малоизвестные материалы о Сергее Есенине из фондов музея. Часть 1