Действие происходит в деревнях, где в годы Отечественной войны из мужчин остались лишь старики. Живущий с бабушкой осиротевший мальчик Зурико растет под присмотром стариков-соседей. Оба они — острые на язык, любящие подшутить или даже разыграть друг друга, преисполнены доброты, жизненной мудрости и всегда готовы прийти на помощь бедствующим.
Нодар Думбадзе
* БАБУШКА
* ОХОТА
* КРОВЬ ЗА КРОВЬ
* СТОРОЖ
* ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ
* БУРКА, САПОГИ И НОСКИ
* ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР
* ПЕРВАЯ ЛЮВОВЬ
* ОДИННАДЦАТЬ ПУДОВ КУКУРУЗЫ
* АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ
* ПОЕЗД
* ЧТО ТАКОЕ ДОМ
* КОГО Я ВИЖУ!
* ЕЩЕ ОДИН ОДНОГЛАЗЫЙ
* ЗДРАВСТВУЙ, ИЛЛАРИОН!
* ЦИРА
* ШИОМГВИМЕ
* ДРОВА
* КЛАД
* ПАКИЗО
Нодар Думбадзе
Я, Бабушка, Илико и Илларион
БАБУШКА
Справа от моего села протекает река Губазоули, слева — небольшая речушка Лаше, кишащая крабами, бычками и босоногими мальчишками. Через Губазоули перекинут мостик. Каждой весной взбушевавшаяся река уносит его, оставляя только торчащие из воды черные сваи. И все же мое село самое красивое и веселое в Гурии. Я люблю его больше всех сел на свете, потому что нигде не может быть другого села, где жили бы я, бабушка, Илико, Илларион и моя собака Мурада... Моя бабушка — мудрая женщина. Она постоянно твердит мне:
— Учись, негодяй, учись, а то неучем останешься!
О науке у бабушки своеобразное представление. Однажды, когда я сидел на балконе и во весь голос твердил наизусть правила из грузинской грамматики, бабушка спросила:
— Что это ты там зубришь, сынок?
— Лицо глагола, бабушка!
— Что? Где это слыхано — лицо у глагола! Лицо может быть только у человека!
— Это другое лицо, бабушка, совсем не то, что ты думаешь.
— Лицо на свете одно. И все.
— Ладно, — сказал я и захлопнул книгу, — отвечай тогда, что такое лицо.— ЛИЦО — это... ЛИЦО!
— Садись, бабушка. Урока не знаешь, ставлю двойку!
— Я тебе покажу двойку, прохвост! Сию же секунду иди и привяжи козу, не то так взгрею — своих не узнаешь!
— Хорошо, еще один вопрос задам и пойду. Сколько существует лиц?
— Лиц столько, сколько людей на свете. Но лицо дано не для того,
чтобы такие гримасы строить, болван! У одних лицо худое, у других — круглое и толстое, у третьих — вообще не разберешь какое, размазня одна. А еще бывают лицемерные и двуличные люди.
— Жулики тоже бывают, — сказал я.
— Правильно! Например, наш почтальон. Сдирает с конвертов марки, а потом говорит — без марки, мол, было, давай рубль.
— А я какой, бабушка?
— Ты? Ты прохвост, шалопай, бездельник, плут, пройдоха и нехристь к тому же!i
Нет во всей Гурии женщины, которая могла бы проклинать лучше, чем моя бабушка. Но мне не страшны ее проклятия — однажды бабушка обмолвилась: «Уста мои проклинают, а сердце благословляет тебя...» Надо сказать, моя бабушка весьма отрицательно относится к бездушному решению Наркомпроса, которое обязывает учащихся ежедневно высиживать в школе полные шесть уроков. Хотя лично я никогда не давал ей повода для этого. Свой учебный день я, как правило, еле дотягиваю до четвертого урока. Потом уже теряю всякое представление о времени и пространстве и голосом, несколько громче обычного, спрашиваю соседа по парте:
— Ромули, дорогой мой, что это так долго не звонят? Звонок пропал или сторож?
Ромули скалит зубы, а учитель, указывая на меня пальцем (я показательный ученик!), ласково процеживает:
— Сейчас же встань и убирайся вон! И пока не приведешь родных, чтобы духу твоего здесь не было!
Я не спрашиваю «почему?», так как знаю, что после такой дискуссии в ход обычно пускаются мел и линейка. Я молча беру сумку и фуражку и направляюсь к двери.
— До свидания! — говорю я Ромули.
— До скорой встречи! — говорит он мне и машет рукой.
На второй день я веду в школу бабушку, затем бабушка ведет меня
домой, потом опять я веду бабушку в школу, и снова бабушка отводит меня домой и так далее. Можно смело сказать, что десятилетку я и бабушка заканчивали вместе. По-моему, это единственный случай в истории человечества. Я обыкновенный деревенский мальчик. У меня в сумке всегда фрукты, рогатка и пугач. До первых заморозков хожу в школу босиком. У меня всего одни залатанные штаны и по две переэкзаменовки каждый год. Из-за моей собаки Мурады, которая всегда бегает за мной хвостом, в деревне меня называют собачником, в школе — плутом и лентяем, а бабушка раз и навсегда окрестила прохвостом. Настоящее же мое имя — Зурико. Когда бабушка сердита на меня, я ночую в давильне; как помиримся — я снова перебираюсь в комнату. Днем бабушка, призывая на мою грешную голову громы небесные, гоняется за мной с хворостиной в руке. Ночью она моет мне ноги и, дождавшись, когда я усну, тихо целует... Как я веду себя в школе? На этот счет существует официальный документ — «Протокол заседания педсовета». Выглядит этот документ примерно так:
Протокол заседания педагогического совета Н-ской средней школы от 18 марта 1940 года.
"Присутствовали: все преподаватели.
Слушали: сообщение руководителя шестого класса о поведении ученика того же класса Зураба Вашаломидзе.
Высказались:
Преподаватель физики: «В природе не существует энергии, которая могла бы расшевелить Вашаломидзе. Мальчик этот — погруженное в жидкость тело, на которое не действует никакая выталкивающая сила!»
Преподаватель математики «Для меня Вашаломидзе — уравнение со ста неизвестными. Решить такое уравнение я не в силах».
Преподаватель химии: «Никакой реакции! Сидит и выматывает мне нервы. Это какой-то необычный лакмус: он никогда не краснеет!»
Преподаватель русского языка: «По-моему, он просто идиот».
Преподаватель географии: «Познания Вашаломидзе весьма не рельефны. Мальчик или аномальный, или истощенный».
Преподаватель истории: «Это скорее человек каменного века, чем цивилизованный представитель двадцатого столетия. Невозможно зафиксировать момент нахождения Вашаломидзе в состоянии покоя на уроке. Никакого прогресса. Вашаломидзе — позор для всего класса».
Школьный сторож: «Да что вы пристали к бедному ребенку? Если уж он такой дурак, как же вы его переводите из класса в класс?»
3авуч: «Тебя не спрашивают! Твое дело — приходить вовремя и звонить!»
Преподаватель грузинского языка (мой близкий родственник): «Я вас не понимаю! Можно подумать, что на этом Вашаломидзе свет клином сошелся! Да кто у вас в классе лучше его? Может, директорский сынок? Круглый пятерочник, а такого идиота я в жизни не встречал! Сидит на уроках, точно сыч в дупле».
Преподаватель физкультуры: «А почему ты ставишь ему пятерки?» Преподаватель грузинского языка: «Попробуй не поставь!»
3авуч: «Замолчите!.. А ты что скажешь, Вашаломидзе?» Вашаломидзе: «Учитель грузинского языка прав!».
3авуч: «Истукан! Не об этом спрашиваю! Что ты скажешь о себе?»
Вашаломидзе: «О себе? На этот раз простите, а в дальнейшем я исправлюсь!»
Наслушавшись подобных отзывов о собственной персоне, я усомнился было в своей нормальности и здоровье, но счастливый случай рассеял мои подозрения...
Пришлось мне как-то целую неделю не ходить в школу — мотыжил кукурузу. А чтобы за пропуски занятий не исключили из школы,
требовалась справка о болезни. В те времена в нашей деревне таких справок здоровым людям, к сожалению, не выдавали. Поэтому пришлось уложить меня на один час в постель и вызвать врача.
С утра меня морили голодом, чтобы придать моему лицу болезненную бледность, стянули голову полотенцем, и бабушка отправилась за врачом. Через полчаса врач осадил своего коня в нашем дворе.
— Что с тобой, парень? — спросил врач, присаживаясь ко мне на кровать.
— Умираю... — простонал я.
— Хорошо... А все же, что у тебя болит?
Признаться, такого вопроса я не ожидал и поэтому в испуге взглянул
на бабушку.
— Все болит, — сказала бабушка.
— Волосы болят?
— Болят, — простонал я.
В это время в комнату вошли соседи — Илико и Илларион. Они знали
о моей «болезни» и тут же вступили в разговор.
— Что-то в последнее время стал я замечать, ослабел наш мальчик, —
сказал Илларион. — Точнее...
— Точнее? Аппетит у него пропал. Прошлый раз насилу заставил мальчика съесть три тарелки лобио и один мчади. И ни куска больше!
— Да ну? — удивился врач.
— Тобой клянусь!.. Раньше, бывало, он съедал еще головку сыра, а в тот день как заупрямится — «не хочу да не хочу!». Дома, говорит, уже обедал.
— Это правда? — спросил меня врач.
— Правда, доктор. Как увижу лобио, сразу тошнить начинает.
— Мда... А как насчет жареного цыпленка с чесночной подливкой,
или молодого сулгуни с мятой, или Целиком отварной курочки с эстрагоном, или, друг ты мой любезный, может быть, лучше рубец с острой приправой, или, скажем, усач и форель в ореховом соусе? Что скажешь?
— С ума сведет ребенка этот болван, — пробормотала бабушка. Илико не выдержал такого меню и, закашлявшись, выскочил на балкон. Илларион выдержал испытание и стал разглядывать фотографии в альбоме.
— Что еще болит у него? — спросил с улыбкой врач. Потом снял с моей головы полотенце и заботливо утер мне слюни.
— Еще... чихает! — ответил Илларион. — А моча у него какая?
Тут и Илларион не нашелся, что ответить.
— Какая у него моча, Илико? — обратился он к вернувшемуся в комнату Илико. — Моча? — не растерялся тот. — В последнее время, прямо скажу, не нравится мне его моча.
— А раньше была хорошая?
— Изумительная!
— На что еще жалуешься, молодой человек?
— Хи-хи! — кашлянул Илико.
— Еще он немного. того... — И он выразительно покрутил пальцем у своего виска.
Я понял, на что он намекал.
— Да?.. А ну, сколько это? — спросил врач и поднес к моему носу растопыренную пятерню.
— Семь! — сказал я и как можно глупее улыбнулся.
— Правильно! — воскликнул врач.
Илларион от удивления выронил очки, бабушка в испуге отшатнулась.
Врач вывернул мне веки, опустил, потом снова поднял, заглянул мне в глаза, с сожалением покачал головой и спросил:
— Родственников и близких узнает?
— С трудом, — вздохнул Илларион.
— Так... Кто этот человек? — спросил меня врач, указывая на Илико. — Это не человек, это зверь! — сказал я и придал своему лицу такое
идиотское выражение, какого и Илико не ожидал.
— Зурико, это же я, твой дядюшка Илико, неужели не узнаешь? — сокрушенно произнес Илико.
Я отрицательно покачал головой и скосил глаза к переносице. Бабушка
закусила нижнюю губу и схватилась за голову. — Чем лечите больного? — спросил врач. — Виски натираем водкой.
— Принесите сюда эту водку!
Бабушка торопливо принесла бутылку с водкой.
— Подайте мне чайный стакан!
Подали. Врач наполнил стакан и начал:
— Положение ребенка весьма серьезное, боюсь, не протянет до утра, Нужно немедленно везти его в больницу на операцию!
— На какую операцию?! — вскочил я с постели.
— Придется вскрыть черепную коробку...
— Только через мой труп! — вскричала бабушка. — Ишь ты, «вскрыть черепную коробку»! Это тебе не тыквами Да что ты понимаешь в болезнях? Мальчик здоров, как бык, а он — «в больницу»! Вставай, сынок,
вставай, а то и впрямь он загонит тебя в могилу!
— Ну, вот и отлично! Здоров, говорите? Дай бог и впредь всем вам здоровья! — сказал с улыбкой врач и опрокинул в рот стакан.
— А закусить? — сказал Илларион и подал ему грушу.
Врач аппетитно, с хрустом откусил грушу, потрепал меня по щеке, простился со всеми и, направляясь к выходу, сказал:
— А такого здорового мальчишки действительно во всей деревне не найдешь.
Потом он вскочил на коня, помахал рукой и ускакал...
- ОХОТА
Спустя неделю после моего чудесного исцеления к нам во двор зашел Илларион. Он прилег на траву под грушевым деревом, закурил самокрутку и, сладко потягиваясь, спросил:
— Ну, что, собачник, перенес операцию?
— Вам всем, конечно, начхать, а я чуть было не погиб!
— Скажи, пожалуйста! «Погиб»! А какая тебе грозила опасность? Ну,
вскрыли бы твой паршивый череп и тут же бы и захлопнули. Чего копаться- то в пустоте?
— Ладно, ладно... «В пустоте»... Зато ты да твой дружок Илико — ума палата!
Помолчали.
— Что это твоей собаки не видать? — спросил Илларион, и в тот же миг, словно в ответ на его слова, раздался отчаянный собачий визг.
— Убью скотину, убью! Пропади ты пропадом, Зурукела-негодник, вместе со своей собакой! И где ты ее откопал. эту безродную тварь?! Слыханное ли дело! сперва таскала яйца из-под наседки, а теперь принялась за цыплят! По тропинке между изгородями, громко голося и размахивая палкой, ковыляла соседка Ефросинэ. Перед ней, жалобно скуля и волоча заднюю ногу, бежал мой бедный Мурада.
— Держи его! — вопил из своего двора муж Ефросинэ. — Да что ты раскричалась, баба! Что случилось?! выскочила из дома бабушка. — Это кто же, по-твоему, безродная тварь? Наш Мурада? Да он, если хочешь знать, породистее твоего мужа и всей вашей родни!... Проваливай лучше, пока не поздно! Безродный... Да я за него с двух доек сыр отдала мельнику Симону!
Ефросинэ, которая больше всего на свете боялась бабушки, тотчас же повернула обратно, а Мурада с видом оскорбленного достоинства прилег у моих ног. Не сводя глаз с удалявшейся Ефросинэ, он жалобно повизгивал. Как только женщина скрылась за поворотом, собака умолкла.
— Здравствуй, Мурада! — поздоровался с собакой Илларион.
«Здравствуй!» — ответил про себя Мурада и приветливо вильнул хвостом.
— Ах ты, лисья порода! — улыбнулся Илларион, доставая изо рта собаки цыплячий пух. — За что тебя пробрали?
«А бог их знает, — проговорил про себя Мурада, — оставляют без
присмотра цыплят на улице, а потом еще обижаются...»
— Крепко досталось тебе?
«Порядком», — ответил про себя Мурада и взглянул на ушибленную
ногу.
— Не огорчайся, пройдет...
«Да не так уж и больно, как хотелось бы Ефросинэ», — улыбнулся
Мурада, тряхнул ушами и стал лизать Иллариону руку.
— Что с его мордой? — спросил меня Илларион.
— Обжегся, дурак. Вчера вздумалось ему стащить со сковороды
мчади, вот и угодил носом в огонь...
— Это правда, Мурада?
«Эх, на сей раз не повезло, поторопился малость», — вздохнул Мурада
и облизнулся.
— Да ты, брат, не собака, а настоящее сокровище! — произнес с
уважением Илларион. — Вот этот собачник, гляди, какой верзила вымахал, а все на бабушкиной шее сидит, а ты уже сам о себе заботишься. Молодец! Однако воровать все же нельзя, это ты учти! Краденый кусок впрок не идет. Вот хоть возьми нашего завскладом Датико, — близок его смертный час. А какой ненасытный был, все ему мало. Теперь вот валяется в постели, как списанный товар. Слышишь?
«Слышать-то слышу, да что с того? Все воруют, а я что, божий агнец В конце концов я обыкновенный пес», — возразил про себя Мурада.
— Ладно, иди к себе и не вздумай убегать со двора, не то поколочу, сукин ты сын! — сказал я и легонько пнул собаку ногой. «He ругайся!» — огрызнулся Мурада и, поджав хвост, побрел восвояси.
Илларион скрутил самокрутку, затянулся и сказал:
— Утром обошел я колхозные поля, побеги сои сплошь обглоданы, не иначе, как зайцы шалят... Следы видел... Не мешало бы пройтись завтра утром с ружьем...
— Знаю я твоих зайцев! Прошлый раз ты тоже потащил меня, а заячьи следы оказались козьими.
— А сейчас, говорю тебе, — заячьи! Кроме того, помет заячий!
— Ну ладно, пойдем. Смотри только, как бы заячий помет тоже не оказался козьим!
— Не учи меня, сопляк! Приготовь-ка к утру ружье да захвати своего глупого пса, авось пригодится... — сказал Илларион, нахлобучил мне по самый нос фуражку и ушел.
На другое утро, чуть свет, мы пробирались сквозь высокую — по колено — росистую траву. Впереди шагал Илларион, за ним — я, за мной
трусил весь мокрый, облепленный репьем Мурада.
— Вот это собака! — насмехался Илларион. — Никак за зайцев нас
принимает — по следу идет. Скажи ей, пусть бежит вперед!
— Марш вперед! — приказал я собаке.
Мурада послушно сел.
— Устал пес. Может, и нам отдохнуть и перекусить чero-нибудь, а? —
спросил Илларион и опустился на землю.
— Что ж, отдохнем, — согласился я и уселся рядом.
Илларион извлек из сумки вареную курицу, мчади,,молодой сыр,
бутылку виноградной водки и разложил все это на большом круглом камне. Я, со своей стороны, прибавил к столу пхали (блюдо из травы с острой приправой) из крапивы, лобио, вареную картошку, соль. И пиршество началось.
— Смотри, Илларион, не чавкай громко, зайцев распутаешь! — предупредил я.
— Ты над кем смеешься, урод? Зайцев здесь хоть пруд пруди, только искать их нужно с головой! — рассердился Илларион.
Он наполнил стакан водкой и, произнеся обычное «будем здоровы», осушил его.
— Будем здоровы! — сказал я и тоже выпил.
— Закуси чем-нибудь, сгоришь!
— Подумаешь! Не видал я сивухи!
— Мерзавец! Сивуху поищи у своей бабушки!.. Ну, давай по второй! — Давай! — охотно согласился я, выпил и вдруг развеселился. Ну и пробирает! Бьет прямо в почки!
— Еще бы — чистая чача (по-грузински и «почка» и «виноградная водка».)!
— Выпьем по третьей, — предложил я.
— Выпьем!
Илларион быстро опрокинул в рот стакан и достал кисет с табаком.
— На вот, возьми мой кисет, табак у меня знатный: стамбульский! — сказал я, протягивая полный кисет.
Илларион взял кисет, понюхал табак, подозрительно взглянул на меня, но все же скрутил козью ножку, зажег, затянулся и... опрокинулся на спину. — Что с тобой, Илларион?! — кинулся я к нему.
Илларион лежал побледневший, с закатившимися мазами и молчал,
— Мурада, скорей воды! — крикнул я.
Илларион отрицательно покачал головой, медленно приподнялся, долго смотрел на меня покрасневшими глазами, потом глубоко вздохнул и спросил голосом приговоренного:
— Откуда у тебя этот табак?
— Илико подарил. А что?
Илларион наполнил стакан, смахнул слезу, потом простер руку к небу
и медленно, торжественно произнес:
— Боже всесильный, покарай всех жуликов и подлецов на свете!
Ниспошли на Илико Чигогидзе кару, чтобы корчился он в адских муках и некому было бы подать ему руку помощи, кроме меня! Аминь!
— В чем дело, дядя Илларион?!
— К табаку примешан перец!
— Ну, тогда выпьем по четвертой, и пусть бог накажет Илико! —
сказал я, выпил, и вдруг мне захотелось поцеловать длинный нос Иллариона.
— Дядюшка Илларион, дорогой мой, ты лучше всех на свете! Если б ты знал, как я тебя люблю! У тебя длинный нос и доброе сердце. Если бы не ты, мне б вообще незачем жить на этом свете. Поверь мне, дядюшка Илларион! Дай-ка я тебя поцелую!
— Ну, говоря откровенно, Зурико, дорогой, другого такого мальчика, как ты, и свет не рожал! Это пустяки, что я старше тебя на тридцать лет! Был я твоим ровесником! Был. Будешь ты моим ровесником! Будешь. Спрашивается, какая между нами разница? Никакой. Разве имеет значение, у кого больше волос на голове? Не имеет. Мы друзья! А потому — выпьем...
...Средь друзей хожу печальный, Я, Симона, эх, Долидзе... затянул я песню.
— Как это — «печальный»? Что тебя печалит, дорогой? В школе обижают, да? Так вот, запомни мое слово — спалю я вашу проклятую школу! Или, может, враг у тебя завелся? Ты только скажи мне, кто он!
И Илларион потряс ружьем.
— Давай, пли, Илларион! Пусть узнает весь мир, арго мы — это мы! Ау-у-у!..
Илларион спустил оба курка, ружье громыхнуло. эхо, словно пташка в клетке, долго бросалось от горы к горе, потом, найдя выход, выпорхнуло и умчалось куда-то...
...Я проснулся от холода, протер глаза и огляделся. По-видимому, Мурада давно закончил завтрак, убрал все со стола и куда-то ушел...
Я разбудил Иллариона.
— Не стой над головой, точно стражник! — огрызнулся он. — И убери, ради бога, ружье, еще выстрелишь, чего доброго, тогда берегись, расквашу твой дурацкий нос!
— Пройдусь немного, может, зайца встречу...
— Иди, иди... будешь стрелять — не забудь закрыть левый глаз! — крикнул мне вдогонку Илларион.
Не успел я сделать и десятка шагов, как услышал отчаянную ругань
Иллариона:
— Вай, чтоб ты околела, паршивая! Дерьмо ты, а не собака! Лаять, что
ли, тебе лень, ублюдок несчастный?!
— Что случилось, Илларион? — подбежал я с ружьем наготове.
— Вот, полюбуйся, пожалуйста, — сказал он, протягивая ладонь. На ней чернело несколько зернышек заячьего помета.
— Совсем еще теплые, понимаешь? — простонал Илларион и стал яростно давить пальцем зернышки. — Заяц только что был здесь, а твой проклятый пес и не учуял его!
— Где ты их подобрал?
— Да говорю же тебе, вот тут, рядом, в двух шагах! Ну-ка, живо, заходи сверху, а я подкараулю здесь! Заяц не мог уйти далеко!
Я взвел курок и медленно двинулся вверх по косоropy. Bcкope я увидел общипанные побеги сои и заячьи середы. Они вели к большому кусту орешника. Я несколько раз обошел куст, потом сильно пнул его ногой. Вдруг из куста выскочил заяц — настоящий заяц длинноухий, косой, с белой полоской на спине.
— Держи! — взвизгнул я, словно ошпаренный, и выстрелил. Заяц, смешно пригнув уши, стрелой помчался вниз.
— Илларион, не упускай его! — орал я.
— Я здесь, не бойся!
На минуту воцарилась гробовая тишина. Затем я услышал щелканье курка, потом Илларион громко сплюнул, потом что-то плюхнулось, раздались проклятия, стоны, вздохи и потом вдруг:
— Держи, держи, Зурикела, он бежит к тебе!
Я присел и вскинул ружье... Неожиданно где-то внизу бабахнул выстрел, другой, и в тот же миг раздался душераздирающий собачий визг. В глазах у меня потемнело, ноги подкосились, и я без звука опустился на землю...
— Мурада, дорогой, взгляни на меня! — Я поцеловал своего верного пса и горько зарыдал.
— Не плачь, сынок, возьми себя в руки, — сказал Илларион, смахивая слезу.
Мурада приоткрыл глаза и взглянул на нас. Плакали все трое — я, Илларион и Мурада.
— Тебе больно, Мурада?
«Очень», — вздохнул бедный пес.
— Эх, почему у меня не отсохнут руки и не ослепнут глаза! —
воскликнул Илларион.
«Ладно уж, Илларион, не убивайся... Не нарочно ведь — спьяна...
Кроме того, знаю же я нрав твоего ружья — из него выстрелишь во врага, угодишь в друга... Помнишь, точно так же ты подстрелил свою собаку... Так что не стоит сокрушаться... Я на тебя не в обиде... Одно досадно: Ефросинэ будет рада! А впрочем, бог с ней, пусть радуется...» Сказав все это про себя, Мурада ласково потерся мордой о колено Иллариона.
— И он должен псом называться, а Илико — человеком! Где же тут справедливость~! — вздохнул Илларион.
— Мурада, крепись, дружище! Потерпи немного! — нагнулся я к Мураде.
«Ну, нет, брат, плохи мои дела... Как это у вас говорится? „Заживет, как на собаке“! А я вот умираю... Умираю, Зурикела...»
— Крепись, крепись, Мурада. Будь до конца мужественной собакой, — упрашивал Илларион.
«Вам, людям, горя мало: умрете — похоронят, оплачут. A кто нас хоронит? Никто. Если и зароют нашего брата, опять-таки потому, чтобы трупы наши не воняли...» По телу Мурады пробежала дрожь.
— Илларион, на помощь, Мурада умирает! — закричал я.
«Прощайте...» — Мурада в последний раз взглянул на меня, закрыл глаза и застыл.
— Кончился, чтоб отсохли мои руки, — тихо произнес Илларион и вытер рукавом слезы...
...Вопли и причитания бабушки всполошили все село. Примчались перепуганные соседи. Узнав, в чем дело, они возмутились:
— Вы что, люди, с ума посходили? Слыханное ли дело — поднимать такой шум из-за дохлого пса?! Что за ненормальная семья! И разошлись...
Илларион весь день ходил, словно убийца перед казнью. Под вечер он подозвал меня и сказал:
— Должны похоронить. Вон там, под чинарой!
Вдвоем мы выкопали яму и торжественно предали земле останки нашего погибшего друга. Потом я выпросил у бабушки кувшин вина, и мы справили на могиле Мурады поминки. Первый тост произнес Илларион
— Зурико, сынок мой, — начал он, — безутешное горе привело нас сегодня сюда, к этой могиле, Из наших рядов ушел наш любимый друг и товарищ Мурада. Он всегда был верен нам, как собака, и если на том свете существует собачий рай, то врата его открыты для Мурады. Светлая память о нем всегда будет жить в наших сердцах. За упокой души Мурады! Выпьем!
— Благодарю тебя, Илларион... Выпьем!
— Вторым стаканом я хочу выпить за здоровье близких и родственников покойного. Желаю тебе счастья, благополучия, и чтобы это горе было последним в твоей семье!
— Спасибо, Илларион!
Во двор воровато прокралась черная собака. Она несколько раз обошла могилку Мурады, потом уселась поодаль и жалобно завыла.
— Плакальщики пришли, — сказал Илларион.
— Это собака Симона-мельника, мать Мурады, — сказал я.
— Господи помилуй! Поди сюда, собака!
Собака приблизилась к Иллариону. Он бросил ей кусочек мяса. Собака
отвернулась и легла на землю.
— Собака, а ведь тоже чувствует! — сказал я.
— За родителей Мурады! Будь здорова, собака!
Это я, окаянный, взял грех на душу! — сказал Илларион и выпил.
Выпил и я. Во двор по очереди, одна за другой, вошли еще четыре собаки. — Гляди, вот собака Асало... Эта — Датико... Вон та — Деспинэ... Эта — Маки... А где же головастый пес Матрены? Почему он не
пришел? — спросил Илларион.
— Он был в ссоре с Мурадой. В прошлом году я стравил их, и Мурада
больно его искусал, — ответил я.
— И он решил сейчас свести счеты? Плевал я на такую собаку! Нет у
нее ни чести, ни совести! Тьфу!
— Хозяин! — послышалось у калитки.
— Кто там?
— Можно к вам?
— Пожалуйста!
Во двор вошел семилетний мальчуган — сын Махаре Гогичайшвили. — В чем дело, сынок? — спросил Илларион.
— Телеграмма на ваше имя!
— Покажи!
Мальчик протянул телеграмму. Илларион не спеша достал из кармана
очки, тщательно протер их платком, водрузил на нос и начал читать. "Молния. Зурикеле-собачнику и Иллариону Носатому. Примите мое глубокое соболезнование по поводу трагической гибели дорогого Мурады. Вместе с вами горько оплакиваю эту утрату. Горе мое безгранично, не знаю, переживу ли. Скорблю, что не могу присутствовать лично. Не знаю, как утешить вас. Будь вы неладны оба, горе-охотники, олухи царя небесного! Когда еще раз соберетесь устроить охоту на собак, непременно захватите меня с собой. Целую обоих в лоб.
Ваш скорбящий друг".
— Без подписи! — сказал Илларион. — От кого бы это, а? Поди сюда, сынок, — обратился он к Мальчику. — Иди, иди, не бойся! Мальчик подошел. Илларион так схватил его за ухо, что мальчишка завопил, как гудок чайной фабрики.
— Говори, кто дал телеграмму?
— Не скажу, убьет!
— Не скажешь? Тогда я убью тебя! Выбирай! — сказал Илларион, и гудок завыл с новой силой.
— Илико Чигогидзе дал три рубля, велел отнести телеграмму и молчать, не то язык вырвет.
— Илико, говоришь?
— Илико.
Илларион отпустил мальчика и кулаком ударил себя в грудь: — Ну, погоди же, кривой черт! Ты у меня еще попляшешь!.. Мне искренне стало жаль Илико.
Наступила ночь, обыкновенная сельская ночь. И все вокруг было мирно и спокойно, словно в тот день никто в нашей семье не умирал...
продолжение следует...