Я волновалась, как будто пришла на кастинг «Лучше всех!». Или «Голос. Дети». Ей-богу! Боялась, что у меня не получится, что я всё забуду. Я потом меньше волновалась, когда вела концерт к 70-летию Ромашкино в зале на 500 человек.
Мне было шесть. Бабушка решила, что пора мне уже начинать быть полезной для общества и отправила меня в палатку за хлебом: «Батон белого и полбуханки чёрного».
Всю дорогу я повторяла «роль»:
- Батон белого и полбуханки чёрного, бутон белого и пол-лоханки чёрного, вагон белого и пол-ушанки чёрного, бокал белого…
Домой я тащила «батон чёрного и полбуханки белого». А через десять минут мрачнее тучи вышла во двор.
- Ты чего, Ир? – обеспокоилась Зотова.
Я рассказала, что купила не то, и бабушка меня отругала.
- Они не должны так с тобой обращаться! - У Зотовой всегда было обострённое чувство справедливости. - Ты – тоже человек. Хоть и маленький!
После этих слов мне стало ещё обидней за себя. Хотелось рыдать и уйти жить к Зотовым.
Но вскоре я освоилась и полюбила покупать что угодно и где угодно, и нам с Зотовой, как бешеным собакам, семь вёрст был не крюк.
И я уже больше не волновалась как перед выходом на сцену Большого театра и не репетировала дома перед зеркалом слова «Здравствуйте! Дайте, пожалуйста, булочку «Улыбка»».
Однажды после школы мы с Зотовой рванули на ту сторону, через железнодорожный мост, в «Петушок». За пончиками. Это было преступление. На ту сторону нам не разрешали.
Когда мы сидели в «Петушке» за столиком, ели пончики и запивали дюшесом, Зотова сказала:
- Такое чувство, что мы не в России! Так здесь хорошо! Как будто где-нибудь в Париже…
Когда мы спускались с моста – сытые, довольные, борзые, прямиком из Парижа, прямо на ступенях, к нам спиной, согнувшись в три погибели сидела бабушка. Выцветшее пальто обтянуло горбатую спину. Она мёрзла, кровь её не грела. Хотя стояли тёплые деньки конца мая. На голове был ужасного цвета платок. Рядом на ступеньках стояла пластмассовая банка с монетами.
Она не просила: «Помоги-и-и-и-ите!» как другие, так надрывно и жалостливо, что из себя печёнку достанешь. Она молчала. И это было ещё хуже.
«Да у неё и голоса-то, небось, уже не осталось, - подумала я. – Перекричишь разве такую толпу, все эти поезда…»
Мы с Зотовой, не сговариваясь, стали шарить у себя по карманам. Вывернули подкладку. Ничего! Всё потратили на пончики! Всё проели, буржуи! Мы пончиками питаемся, дюшес пьём, а человеку хлеба купить, может, не на что.
Люди шли мимо старушки. Никто не подавал. Нет, вот подал кто-то. Хотя бы один. Нам тоже пришлось просто пройти мимо.
- Алён! Давай поможем! У меня копилка есть! Бежим ко мне домой!
- Ага! У меня тоже есть! – обрадовалась Зотова.
- Бежим быстрее! Она же уйдёт!
Главная трудность заключалась в том, что дома была бабушка. Не можем же мы ей сказать, что были в «Петушке»! Что мы делали на станции? Кто нам разрешал туда ходить?!
- Бабушка, можно я из своей копилки возьму деньги? На сухарики? – робко начала я.
- Да ну! Копилку из-за этого разорять?! Давай я тебе дам. Тебе и Алёне. И бабушка дала пятьдесят рублей.
Примерно такая же сцена повторилась и у Зотовой. Ей тоже не дали «разорить» копилку. Да, всё-таки наши бабушки были самые лучшие на свете, чего не скажешь о нас.
Бежали мы с Зотовой так, что не все Олимпийские рекорды устояли. Но нам тогда было не до рекордов.
Не чувствуя под собой ступеней, мы взлетели на мост и стали с него спускаться. Не ушла! Не ушла бабушка! Сидит. Сильнее ещё сгорбилась. Сейчас мы поможем, сейчас поможем! Потерпите! С трепетом мы опустили деньги в пластмассовую банку. Сначала я, потом Зотова. Какое счастье творить добро! Боже, какое счастье!
Я оглянулась, чтобы увидеть лицо старушки. Интересно, какое оно? Может быть, она улыбнулась? Ну хоть чуть-чуть!
Старушка опустила лицо к самым ступеням. Платок был надвинут на самые глаза. Но я разглядела. Лицо у старушки было молодое. Мужское. Свежевыбритое.
Ещё у меня есть: "Станет богатыршей, ...если выживет". Как дядя Володя спас мне жизнь"
Спасибо, что читаете меня! Подписывайтесь! Каждый день у меня выходят новые материалы.