Проводы Рона на пенсию, как это у нас всегда бывает, были назначены на 5 мая, последний день весеннего семестра.
Мы с Роном толком не дружили, разница в возрасте все-таки. Да и разговаривали-то всего несколько раз за 10 лет, работы ведь всегда слишком много. Просто кивали друг другу в коридоре. Но когда начинали болтать, не могли остановиться. Так бывает, когда у людей разных культур одна и та же внутренняя матрица. И они сразу понимают, чувствуют друг друга.
На факультетские вечеринки Рон всегда приходил с женой Маргарет. У Маргарет уже лет 10 как рассеянный склероз, и Рон всегда очень заботливо вкатывал в комнату ее кресло. Набирал ей еду в пластиковую тарелку, наливал ей сок в пластиковый стаканчик.
Мини-прием в честь Рона был назначен на 16:00, но я заработался у себя в кабинете и опоздал минут на 10-15. Когда я спустился со своего четвертого этажа, наш лаунж был уже полон народу. Все стояли с бокалами вина и, разбившись на группки, о чем-то с воодушевлением разговаривали. Стивен и Чак суетились у белой доски и с энтузиазмом писали на ней свои формулы цветными мелками. Все как обычно.
В самом углу, в отдалении от всех, сидел Йошихиро, наш visiting professor из Киото и улыбался в пространство застывшей улыбкой. Когда его взгляд пересекался с чьим-нибудь взглядом, Йошихиро оживал на мгновение, радостно поднимал свой бокал, быстро кивал головой несколько раз, и его улыбка становилась сияющей. Я просиял ему в ответ и, потоптавшись у входа, направился к столику с едой. Набрал в ярко-красную пластиковую тарелку коул слоу, что-то из баклажанов, сыр. Майк, наш новый assistant professor, плеснул мне в бокал французского вина.
Я подошел к Рону и Маргарет, виновникам торжества. Маргарет, сидя в своем кресле, радушно помахала мне рукой.
- Вадим! – приветствовал меня Рон. – Рад тебя видеть.
- Мне будет тебя не хватать, - сказал я Рону. – Как ты? Готов к новой жизни?
Маргарет улыбнулась.
- Мы купили дом в Бока Ратон, - сказала она. – Возле океана. Через неделю переезжаем.
- Знаешь, это очень странное ощущение, - начал отвечать Рон на мой вопрос. – Знаешь, я думаю, что человек, наверное, рождается как бы как чистая доска в аудитории. На которой ничего не написано. А потом – одно событие, другое. И каждое оставляет на твоей доске запись. И к концу жизни там уже столько формул понаписано, что у тебя уже просто нет свободы выбора. Как бы - из одной теоремы вытекает другая, из этой другой – третья. Понимаешь, о чем я?
- В конце жизни у нас уже нет никакой свободы! – подытожил Рон. – Мы – рабы своих досок. На них уже просто нет места писать что-то новое.
- Вот, - продолжал Рон. - А через неделю половина написанного с моей доски исчезнет, - улыбнулся Рон. - Солнце, океан, жара флоридская сотрут завтра с моей доски весь наш факультет. И что я там начну писать заново, на освободившемся месте?
К Рону и Маргарет подошли Стивен и Чак, и я отошел от них, чтобы не мешать. Подошел к одинокому Йошихиро.
- Рон! – просиял Йошихиро, и поднял свой бокал. – Рон!
Через полчаса люди стали потихоньку покидать лаундж. Комната опустела. Я подошел к Рону и Маргарет попрощаться.
- Счастье, - неожиданно мне сказал Рон, улыбаясь. – Через неделю я опять буду счастлив. Одной маской меньше...
- Опять? – улыбнулся и я. – А когда в прошлый раз?
- В 1976 году, - ответил Рон. – Последний раз я был счастлив 28 июня 1976 года.
- Вот как? – удивился я. – У тебя просто математическая точность.
- За две недели до 28 июня от меня ушла первая жена, - начал рассказывать Рон. Маргарет, как всегда, с улыбкой его слушала. В конце она обычно дополняла его рассказы, часто меняя смысл на противоположный.
– Мебель всю эта Кимберли вывезла, - продолжал Рон, - так что я две недели сидел на полу и писал слайды для доклада на конференции в Амстердаме. Сидел на циновке из ванной, компьютеров тогда еще не было, сидел, и на прозрачках писал формулы цветными фломастерами.
- Амстердамская конференция оказалась полным провалом, - рассказывал Рон. – Катастрофа. На мой доклад пришел куратор из NSF, от него зависело получу ли я финансирование на следующий год. Не получу - и сразу мой постдок заканчивается. И на докладе у меня случился скандал, группа Джереми Галахера его устроила. Я когда-то с Джереми сотрудничал, но потом перешел в группу Ланкастера. И они, один за другим, все эти апостолы Джереми поднимались и критиковали мой доклад. И слабый он у меня, и все результаты получены раньше. Джереми, ты его не застал, только по монографиям знаешь, он был очень мстительным. После доклада ко мне подошел куратор и вручил незапечатанный конверт с письмом, даже по почте не стал его отправлять. В финансировании мне было отказано.
- Знаешь, как о таких вещах пишут в романах? – спросил Рон с улыбкой. – Там пишут: в разбитых чувствах наш герой садился в самолет. Я садился в самолет Амстердам-Лондон в совершенно разбитых чувствах.
- Как же так? – разговаривал я сам с собой в полете. – Как это получены раньше? Ничего же не получены! И формула о кластерах вы говорите слабая. А сами вы что же уже 8 лет пытаетесь ее вывести безо всякого успеха?
- Я даже не заметил, как мы прилетели в Хитроу, - улыбнулся Рон. – До самолета на Бостон было около 6 часов, и они объявили посадку аж за два часа. Где-то в отдаленном крыле, там только наш самолет улетал. Других не было. Я пришел первым. Уселся в кресло возле ворот на посадку. А окна там, в Хитроу, во всю стену, высотой метров в 15 окна, а то и больше. И солнце прямо в глаза. Яркое, слепящее солнце, я щурился и даже моих соседей по будущему рейсу толком не видел. В лучах света они все были какими-то блеклыми. Какая-то пожилая пара. Идут, держась за руки, оба с палочками и в шортах и кроссовках. На нем - бейсбольная кепка с эмблемой Янкиз. На соседних креслах - мама с дочкой. Смотрят в разные стороны. Мама достает из сумочки яблоко, дает дочке.
– Мама! – воздевает руки к небу дочка, уставшая от материнского контроля за всем, - Мама!
Но яблоко берет.
- И вдруг у меня непонятно откуда возникло такое светлое состояние, - рассказывал Рон. – Как будто душа моя взлетела наверх и наблюдает за мной оттуда с высоты… И она видит, вот там, внизу, сижу я, лечу домой. А дома – ни жены, ни работы. В квартире - одна циновка из ванной. 5 лет работы в аспирантуре – коту под хвост. Кто я? Раньше я был муж, раньше я был математик. А тут – бац! И я никто. Просто Рон. Такой же как и все вокруг меня. Дочка, мама, два старичка. И я на них вовсю глазею. А не думаю о своей работе. И это такое блаженство – быть никем. Ни судьбы у тебя нет, ни биографии, ни профессии. Никаких масок. Это неважно, какая у тебя маска. Маска начинающего Ph.D. студента, смотрящего на всех снизу вверх, или наоборот, умудренного мэтра, написавшего десяток монографий. Маска человека завистливого, злобного, мстительного, или наоборот, человека справедливого и доброго. Неважно. Ничего этого нет. И ты нигде не должен быть завтра, тебе ничего не надо делать, никуда не надо спешить. И у тебя ничего нет дома, даже мебели. Кто ты? Непонятно. Ты один здесь и сейчас, сидишь на жестком кресле с холодными металлическими подлокотниками, и огромное слепящее солнце садится за горизонт, за череду самолетов Пан Американ.
- И тут появилась я, - с улыбкой вставила Маргарет.
- Вот, - посмотрел на нее Рон. – Вот. Мы, математики, говорим о каком-то там несчастном абстрактном счастье, а женщины наши всегда конкретны.
- На мне было зеленое короткое платье и туфли на широких кабулах, - добавила Маргарет.
- Она появилась в загончике на посадку последней, - после паузы подхватил рассказ жены Рон. - Она же занималась балетом, и это было сразу видно по ее осанке. Когда она зашла, все повернулись и стали смотреть только на нее.
- Я тогда возвращалась домой, - сказала Маргарет. – За три года до этого я окончила Беркли колледж оф мюзик. В Бостоне. У меня было столько возможностей, были пробы на главные роли в каких-то там фильмах. Но я влюбилась в человека намного старше меня, и уехала за ним в Лондон. Сняла у кого-то угол...
- Конечно, - прокомментировал Рон. – Седовласый британский джентльмен. Тут уж ни одна американская девушка не устоит.
- Три года я пела в каких-то лондонских ночных джаз-клубах, - продолжала Маргарет. – Три года мучительных отношений, которые никуда не вели. И я не выдержала, собрала какую-то сумку, и купила билет в Бостон. Где у меня уже не было ничего, ни работы, ни квартиры, ни даже друзей уже. Ужас, одним словом. Вся жизнь кончена. И солнце это треклятое слепит прямо в глаза. Дома-то хоть занавески можно задернуть какие-то.
- В самолете наши кресла оказались рядом, - продолжал Рон. – Она смотрела комиксы и смеялась. Стройная, гибкая, она сидела с ногами в кресле, зеленое платье натянула на коленки, волосы распустила. И смеялась, обняв руками коленки, смеялась, и перелистывала страницы, и опять смеялась.
Маргарет осторожно поставила ярко-красный пластиковый стаканчик на столик рядом. Ее сухая морщинистая рука слегка дрожала, но ей удалось не пролить при этом сок. Рон осторожно развернул ее кресло к выходу.
- Приходите к нам чай пить в эту субботу, - предложила Маргарет. – И не слушайте Рона. Маски какие-то... Какая разница? Каждый ведь сам выбирает себе маску, которую потом носит всю жизнь. Выбор все равно есть.
- Не слушайте Рона, - сказала Маргарет. – И приходите в субботу.
Рон бережно выкатил кресло Маргарет в коридор. В комнате остались только мы с Йошихиро. Я подошел к нему. Я слышал, что Йошихиро почти не говорит по-английски, плохо понимает разговорную речь. Совсем не понимает. Но статьи пишет со спринтерской скоростью.
- Рон придумал сегодня интересную метафору, - сказал я мало что понимающему Йошихиро.
- Рон! – просиял Йошихиро, поднимая свой бокал. – Рон!
- Рон сказал, - продолжал я, - что люди рождаются, как чистая доска, на которой ничего не написано. И что каждый встреченный нами человек оставляет на нашей доске запись. Я оставляю запись на твоей доске, а ты – на моей. Понимаешь?
- Рон! – просиял Йошихиро, поднимая свой бокал. – Рон!
___________
Следующий рассказ: БУБОЧКА К БУБОЧКЕ