150 с лишним лет тому назад за границу, спасаясь от преследований кредиторов, постоянных денежных требований нуждающихся родственников и собственной неустроенности быта, спешно выехали весьма известный, но еще не окончательно признанный писателем "первого ранга" 45-летний литератор и его молодая жена, с которой он обвенчался всего два месяца назад. "Медовый месяц" за границей у них получился какой-то скомканный, писатель вдруг почувствовал приступ "игорный лихорадки", которую "подхватил" 4 года назад, заехав по дороге в Висбаден по дороге в Париж к тогдашней свой возлюбленной Аполлинарии. Оставив молодую жену в Дрездене он влачится на рулетку в Баден, откуда возвращается не только без денег, но даже и без часов (которые, проигравшись, продал). Все это время молодая жена, по совместительству -начинающая стенографистка, которая и познакомилась с писателем, потому, что стенографировала ему роман, который он в дикой спешке должен был написать за месяц, ведет дневник, куда заносит все впечатления текущего дня - прогулки по улицам, обеды дома и в ресторанчике, ссоры с кельнерами и продавцами из-за обмана, частые стычки по пустякам с новоиспеченным супругом, мысли о том, любит ли ее муж. Через некоторое время тональность дневника меняется и становится тревожной - женщина узнает, что беременна, а мужа ее "игорная лихорадка" доводит до полного помрачения. И он несется вместе с женой на рулетку в Баден с тем, чтобы выиграть "наверняка" большую сумму денег, которая нужна им до зарезу, и в голове у него почему-то как монумент установилась идея, что он выиграть может. Естественно, он проигрывается дотла, бесплодно надеется отыграться, берет взаймы у кого возможно и невозможно, сидит без гроша и в тоске, и только крепче затягивает те путы, в которые загнала их перед этим судьба. Жена же его за эти несколько недель в рулеточном Бадене пьет такую горькую чашу, какую до этого в жизни ей никогда испить не доводилось. И после - уже редко. И все это стенографирует она в своих нескольких коленкоровых тетрадках никому не понятными знаками (потому, что расшифровать стенографический язык мог только сам стенографист).
Писателя звали Федор Михайлович Достоевский, его жену – Анна Григорьевна. Через несколько месяцев, сумев с огромным трудом вырваться из тисков рулетки (с тем, чтобы на протяжении 2-3 лет еще несколько раз падать в ту же пропасть, но уже не с такой высоты и с менее разрушительными последствиями) он начнет писать второй из трех своих великих романов – «Идиот». А Анна Григорьевна сделает в декабре 1867 года последнюю запись в своем дневнике и перестанет его вести, потому что все силы у нее будут уходить на стенографирование романа мужа и материнство.
Спустя еще несколько лет, когда с большим трудом и после долгих мытарств, семья Достоевских все-таки вернется в Россию, известный писатель станет пользоваться все более широким признанием, станет знаменитостью, едва ли не идолом студенчества. Когда он умрет, в литературных кругах начнет возникать понимание того, что из жизни ушел не просто талантливый литератор, а Великий Писатель. И когда вдова Великого Писателя наткнется среди прочих бумаг на несколько коленкоровых тетрадок со своими же собственными стенографическими записями, сделанными почти 30 лет назад, ей захочется расшифровать эти записи (что потребует немалых усилий, так как стенографию она забросила) и использовать для своих мемуаров.Это потребует немалых усилий, так как стенографию она забросила, да и читать о давно пережитом будет довольно болезненно, так что расшифрует она только одну тетрадку, да и то – не полностью.
Дневник (воскрешающий в памяти такой сложный, временами мучительный первый период их совместной жизни, когда они только начинали искать общий язык и "строить мосты" друг к другу) будет просмотрен, частично переписан и – опять отложен в «долгий ящик». На целых 13 лет. В 1909 году 63-летняя Анна Григорьевна опять берет свои тетрадки в руки. Слава ее мужа к этому времени возрастает с каждым годом и уже давно перешагнула границы России, а то время, когда он станет отчасти национальной гордостью, отчасти «национальным брендом», уже совсем близко. В литературных кругах постепенно становится популярным предание о счастливом втором браке Достоевского, которому судьба даровала преданную жену, практичную хозяйку и верную помощницу. А сама она уже начинает писать свои немного тяжеловесные "Воспоминания", где и личность Достоевского и многие обстоятельства их жизни показаны в наилучшем свете. Проблема в том, что содержимое зашифрованных тетрадок, если прочитать его всерьез, слабо соответствовало этой красивой, но сильно подретушированной картине. И Анна Григорьевна (вероятно, со вздохом) опять откладывает расшифровку своего дневника, включив из него в "Воспоминания" всего 3-4 страницы. А еще через пару лет, еще раз начав читать и расшифровывать его, махнет на него рукой окончательно. И только напишет о нем в завещании "тетради я прошу уничтожить, так как вряд ли найдется лицо, которое могло бы перевести с стенографического на обыкновенное письмо". И еще припишет, что ей «вовсе не хотелось, чтоб чужие люди проникали в нашу с Ф. М. семейную интимную жизнь»…
Расшифрованная часть Дневника долго хранилась в Историческом музее в Москве, где Анне Григорьевне удалось основать первую музейную комнату Достоевского. Очень небольшая часть расшифрованного Дневника была включена в изданные в начале 1920-ых годов "Воспоминания" Достоевской. Во времена начала советской власти классика как раз стали активно прославлять, печатать, воздвигать памятник.... с тем, чтобы уже через пару десятилетий попытаться опять задвинуть на дальние полки. В конце 30-ых - начале 40-ых имя его уже перестали жаловать.
А что же c нерасшифрованными тетрадками? Они затерялись где-то среди бумаг в архивах, пока в дело не вмешался случай...
Продолжение в моей следующей статье.