Бабушке исполнилось девяносто пять. И она не хотела отмечать. Потому что все это не в радость. А еще утомительно. Не будет же она сама готовить и всю родню приглашать? Сейчас силы хватает только на супчик и на кашку – для себя. И еще чай заварить. Годы!
Пришли дети. Дочь начала готовить горячее. Решилась на тушеное мясо и на картофельное пюре. Сын отправился на рынок за овощами и за тортом. Купил шампанское – полагается так.
Пришли внуки и правнуки. Все подарки – продукты, которая бабушка любит. Пара коробок конфет, дорогой черный чай, селедка в круглой жестяной банке. Больше ей ничего не надо.
Накрыли стол. В кресло посадили именинницу. Достали с полки новый платок. А еще новый халат. Старушка бережлива: «новые» вещи могут лежать годами. Если не заставить надеть – будут лежать бесполезно.
На столе скатерть. Красивая посуда.
Все очень старались, чтобы бабушке угодить. Не говорили про политику и про экономику. Потому что старому человеку этого не надо. Поэтому задавали ей разные вопросы. И бабушка пускалась в воспоминания. А компания, хотя и слышала все это тысячу раз, молча внимала.
Чтобы угодить, кто-нибудь задавал уточняющие вопросы. И бабушке было очень приятно.
Затем общая фотография – на память. Бабушка в центре, все по краям. Кто-то из зятьев фотографировал.
После стола молодежь мыла посуду. Старшие тихонечко разговаривали. Старушка лежала на диване. Потому что утомилась.
Когда уходили, дочери показалось, что у старой матери лицо бледное. Она встревожилась. Как ее оставить? Одна из внучек вызвалась ночевать.
И вот бабушка укладывается на свою кровать. Внучке постелили на диване. И бабушка вдруг сказала, что очень устала. И от людей, и от «трескотни» - то есть от разговоров. И от суеты. А еще она съела лишнего. И сейчас в животе тяжело. Добавила: «Не надо было ничего затевать. Ни шуму ни гаму. Ничего мне не надо, ничего уже не хочу».
Внучка не выдержала. И предположила, что бабушка притворялась благодарной и радостной: «Тебе ничего не надо. Так зачем притворялась? Сказала бы, что ничего не надо. И ничего бы не было».
Бабушка рассердилась. И велела ей замолчать. Бросила гневное, что, мол, «доживешь до моих лет, тогда поймешь». И нечего разные «глупые вопросы задавать».
Внучка обиделась. Она лежала и думала, что зря согласилась остаться. Бабушка рано ложится спать. Вот и ей пришлось раньше времени лечь. Придется часа три бревном лежать.
Бревном лежать не на своей постели тоже было обидно. И на бабушку сердилась. Сердилась, что она прикрикнула. А сама притворялась довольной и радушной. Значит, врала.
Везде притворство. Даже когда тебе девяносто пять – все равно притворство. Оно непобедимо.
Бабушка, похоже, тоже не спала. Лежала и вздыхала. Думала о чем-то. Может, прошлую жизнь вспоминала. А когда в голову приходят воспоминания - прощай, сон.
Кряхтя, села на кровать. Отдышалась. И сказала, чтобы внучка не сердилась: «Понимаешь, человеку надо поворчать. Это как зубы почистить. Освобождаешься от чего-то. А поворчишь – то и легче».
Ворчанью верить нельзя. Оно притворяется сердитым. Но у человека природа такая. Даже дети ворчат иногда. А старики – тем более.
И еще добавила: конечно, всем рада была. Потому что жить мало осталось. А тут на всех посмотрела.
Как это просто и ясно. У внучки – сынок десятилетний. Вчера сказал, что на улице помог старенькому дедушке до дома донести пятилитровую бутылку с водой. Надо было ребенка похвалить, а она разворчалась, что с трудом донесла тяжелую сумку. И никто ей не помогает. Сын обиделся. Ушел в свою комнату.
Бабушка права. В ворчанье нет правды. Это просто знак, чтобы человека пожалели. Что ему, человеку, тяжело. А ей бабушке не нужно было задавать глупые вопросы. Нужно было просто сказать: «Ничего, бабулечка, утро вечера мудренее. Отдохнешь за ночь. И все хорошо будет».