Когда солнце поднялось высоко и согрело меня, я проснулся и пошёл в ту сторону, куда смотрели мои глаза. Я шёл и размышлял о странностях нашего существования на земле, как вдруг что-то закрыло всё небо, и солнце над моей головой исчезло. Я остановился и завертелся на месте, пытаясь понять, в чём дело, но в этот момент кто-то на верху опрокинул гигантский котёл, и на мою голову обрушилось всё его ужасное содержимое.
Я оказался погребённым под целой горой какого-то липкого, сильно пахнущего вещества. Сначала я очень испугался и решил, что погребён заживо и наступил мой смертный час, но, немного успокоившись и придя в чувства, попытался пошевелиться и понял, что вещество, под которым я погребён, поддаётся моим усилиям. И тогда я начал работать головой и всеми своими лапами, и скоро выбрался на самый верх...
Я посмотрел по сторонам и увидел, что от меня удаляется корова, а сам я сижу на большой куче свежего... И со всех сторон ко мне бегут и летят разные насекомые и мухи. Самые нахальные из них - гимноплевры рябые и пилюльщики, - полезли прямо на мою кучу и на моих глазах начали поедать тёплый душистый навоз, а навозники геотрупы с разгону полезли под кучу.
Но вот появился большой чёрный жук. Он сразу привлёк моё внимание. Веер распушенных рыжих усов жука показывал его возбуждение, жадность. По дороге к куче он опрокинул нескольких насекомых, помешавших ему на стрёме...
Его длинные нескладные ноги передвигались резко и сильно, словно пружины. Жук подбежал к куче и одним махом отхватил от неё очень большой кусок навоза.
Теперь я наблюдал только за этим крупным жуком, одетым во всё чёрное. Он уже сидел на большом комке навоза и, вертясь во все стороны, рыл и скрёб своей головой навоз из моей кучи, а отделившиеся от общей массы кусочки тут же хватал передними лапами и присоединял к своему комку.
Комок навоза рос на глазах, а большой чёрный жук, ни на минуту не выпуская его из своих лап, присоединял всё новые и новые комочки навоза, придавливал, прихлопывал их своими лапами. Это уже был не комок навоза, а большой, совершенно круглый шар.
Когда шар был, наконец, готов, жук подозрительно поглядел по сторонам и заметил меня. Он зло сверкнул глазами, веером распушил свои рыжие усы и с угрозой выговорил: «Чего сидишь и ждёшь! Пойдёшь за мной - бока наломаю! Пока ещё не поздно - лепи свой шар, а то эта гвардия весь твой обед сожрёт!» - он махнул лапой в сторону пилюльщиков.
Затем жук отвернулся от меня и, обхватив длинными задними лапами свой навозный шар, а передними отталкиваясь от земли, покатил его прочь от моей кучи. И только тогда, подчиняясь окружающему меня энтузиазму, я принялся за работу, хотя желания работать у меня совсем не было, но и времени на раздумья тоже уже не оставалось, так как великое множество жуков уже облепило мою кучу.
Я прекратил работу лишь тогда, когда понял, что если буду продолжать лепить дальше свой навозный шар, то не смогу укатить его с этого места. Мой шар был уже в несколько раз больше меня, и я ни на минуту не выпускал его из своих лап, так как вокруг копошилось и суетилось множество жуков, и многие уже начали алчно поглядывать в мою сторону. Я веером распустил свои рыжие усы и злобно засверкал глазами.
Теперь надо было побыстрей укатить навозный шар от завистливых взглядов, и я покатил его, но не видел своей дороги и всё время натыкался на камни, веточки и другие препятствия и часто надолго задерживался, для того чтобы перетащить через очередную преграду своею добычу. И поэтому мне казалось, что я всё ещё недалеко ушёл от того места, где скопилось много жадных до моего навоза жуков.
Когда наступил вечер, я, наконец, остановился и стал думать, что же мне делать дальше.
Я не смогу съесть за ночь всю свою добычу, так как навозный шар очень велик, а днём есть нельзя, так как наступил месяц рамазан, но прерывать трапезу не в моих правилах...
Уже стемнело, а я всё ходил вокруг своего навозного шара и не знал, что мне делать, и тогда я сказал следующие слова: «Есть только один способ сделать так, чтобы другие не видели моей добычи и не бросали на мой шар своих жадных взглядов. Есть только один способ соблюдать пост в рамазан - это не знать, что на земле наступил день и не прерывать еду».
Сказав это, я решил, что надо зарыть в землю свою добычу, и принялся за работу. Когда нора была готова, я опустил туда свой навозный шар, засыпал изнутри землёй вход в нору и принялся за еду. Чужой взгляд и луч солнца не могли проникнуть в моё подземелье, где я жадно поедал свою добычу, ни на минуту не прерывая этот долгий и тайный пир. Время перестало существовать для меня... И, только, когда всё было съедено до последнего кусочка, я выбрался наверх из своего подземелья, и увидел свет и солнце.
Солнце согрело мою кровь, и я пошёл вперед по сухой горячей земле, покрытой глубокими морщинами забот и трещинами желаний...
Так началась моя жизнь одинокого бродяги.
Я понял и полюбил одиночество, потому что драки, грабежи, воровство - обычны в жизни скарабея, но я не люблю шума и скандалов. Удивительно, что не нужда служит причиной разбоя и воровства, а честолюбие и философский характер. Скарабей любит бродяжничать, любит солнце, любит одиночество, потому что только и делает, что размышляет о странностях своей жизни в этом удивительном мире.
Поэтому скарабей не всегда торопиться лепить свой навозный шар - он сначала попытается украсть или отнять шар у другого скарабея. И лишь когда сильно голоден или заполучить готовый навозный шар нет никакой возможности, скарабею приходится приниматься за работу - и он лепит свой шар и при этом глубоко убеждён, что это не совсем подходящее занятие для него - философа и путешественника. Но приходится скарабею быть демиургом своего камня и своего хлеба. Таков мир!
То, что лепит скарабей - есть часть этого мира, но только инобытие, только иное сущности, или смысла... И то, что он потом съест - есть утверждение себя в качестве утверждающего инобытие внутри себя, или утверждение себя в качестве зависимого от внутреннего инобытия...*
_________
* Магическое мышление скарабея заключается в утверждении себя в качестве начала, порождающего и утверждающего уже самое своё инобытие... Гиперноэзис, утверждение себя как себя в качестве начала, не нуждающегося даже в божественном позволении... Находясь внутри себя и зная себя как себя, фиксирует в себе же и проклятье как раздельность, так что получается уже расчленённое знание себя, когда вся инаковость не вне скарабея, а в нём, тогда имя и заклинание иррационально зная себя, уже не нуждаются вообще в первоначальном смысле.
Ведь... слепив свой навозный шар, он сам боится быть ограбленным, всегда очень спешит укатить его подальше от навозной кучи, зарыть и съесть.
---
Опять я размечтался возле навозной кучи, опять что-то замешкался, и к моему навозному шару тотчас пристроился незнакомый мне философ-путешественник. Сначала я захотел устроить хорошую взбучку этому «философу», но вспомнил, что у меня уже была похожая ситуация, и пока я дрался, мой навозный шар куда-то исчез и я тщетно проискал его до самой ночи. Я решил не повторять своей ошибки и сделал вид, что не обращаю на «философа» пока никакого внимания, сейчас было главное - не выпускать шар из своих лап.
Вдвоём мы покатили шар прочь от навозной кучи, Я толкал шар сзади, а «философ» тянул спереди. Мой помощник не мог, да и не старался подстраиваться под меня, и поэтому навозный шар катился медленно и часто останавливался...
Вдруг громадная тень закрыла небо и солнце, и кто-то сильный выхватил у нас навозный шар. Долго мы его искали и хотели уже бросить это занятие, как вдруг нашли шар возле большого камня, сильно помятый.
Мой «философ» вцепился всеми своими лапами в бок навозного шара и уже не подавал никаких признаков жизни, так что я скоро забыл про него. Я покатил шар дальше и скоро упёрся в стену. Я развернулся и покатил шар дальше, и скоро упёрся в большой камень. Тогда я оставил шар в покое и принялся рыть трапезную нору... А когда я вытолкнул последнюю землю из норы и следом за ней вылез за своим навозным шаром, то его на месте не оказалось.
Я кинулся за разбойником в погоню, но следы привели меня назад к большому камню. Я начал метаться во все стороны, но уже наступила ночь.