Руцкой, не поднимая глаз, вошел в автобус. В толпе я заметил генерала Макашова. Приказал:
— Взять в автобус и Макашова заодно.
Согласно Указу президента, зачинщиков беспорядков можно было задержать на тридцать суток — за оказание сопротивления. Под руководством этих людей разгромили телецентр, мэрию, устроили ералаш в Белом доме. К тому же был подписан отдельный приказ президента об аресте Руцкого и Хасбулатова.
Я всегда выполнял приказания Верховного главнокомандующего без обсуждений. Если бы в армии обсуждали все распоряжения командования, вооруженных сил как таковых просто бы не было. Именно поэтому меня возмутили колебания офицеров «Альфы» — они военные люди, присягу давали.
Руцкой дважды сдавался в плен в Афганистане. Пока ждали его вещи, я ему сказал:
— Генерал трижды в плен не попадает. Иначе это не генерал.
Он ничего не ответил. Руцкой носил звезду Героя Советского Союза. Героя из него сделал Горбачев. В период показушной компании в спешном порядке искали, кого бы еще из высшего руководства наградить в оправдание этой бессмысленной афганской эпопеи. Нашли несостоявшегося «водителя самолета».
…Наконец усадили всех в автобус. В салон подсели «альфисты», Барсуков, Захаров. Договорились ехать в сопровождении бронетранспортеров. Через всю Москву повезли «компанию» в Лефортово. Десантники открыто сидели на боевых машинах, над их головами развевался российский флаг. Народ нас приветствовал как освободителей. Кричали вслед: «Ура! Победа!»
Довезли всех до Лефортовской тюрьмы без происшествий. Руководителей мятежа приняли, проводили к следователям.
В тюрьме я оказался впервые. Нас пропускали внутрь через своеобразные шлюзы. Заезжаем в один шлюз, ворота закрывают с двух сторон, отсекая и от вольной жизни, и от тюремной одновременно. Проверяют документы и затем пропускают в другой шлюз.
Охрана в Лефортово показалась мне надежной — оттуда не сбежишь. Камеры, кстати, тоже отличаются от тех, что в обычных российских тюрьмах, — светлые, чистые. Постельное белье определенного цвета. Сам я в камеры не заглядывал, но коллеги рассказывали. В тот момент я даже пожалел: сколько раз мог по бывать на экскурсии в этой тюрьме, да все времени не хватало.
Осенью 96-го, когда Чубайс в экстазе требовал моего ареста, «экскурсия» в Лефортово стала почти реальностью. Но совсем не за что было зацепиться.
Эта тюрьма всегда принадлежала КГБ, потом Министерству безопасности. Но неожиданно, за два дня до амнистии зачинщиков октябрьских беспорядков (я их называл «узниками совести»), в начале 1994 года ее передали в ведение Генеральной прокуратуры. Сделал это Юрий Батурин — тогда он был помощником президента по национальной безопасности. Потом Батурин перед Ельциным, как рассказывал президент, на коленях ползал, умолял не сердиться
— он, видите ли, по ошибке подготовил распоряжение о передаче тюрьмы Генпрокуратуре. На распоряжении не было визы ни одного силового министра, стояла только фамилия помощника Батурина.
Если бы тюрьма принадлежала Министерству безопасности, никто бы, даже несмотря на объявленную Думой амнистию, не выпустил бы в одночасье пленников из Лефортова. Нельзя было с такой легкостью простить содеянное ими. Президент даже не успел обсудить вопрос об амнистии с Думой, только протест туда направил. Октябрьские события были не чем иным, как государственным преступлением. И я до сих пор задаю вопрос: почему никто не ответил за нелепые штурмы мэрии, телецентра, Белого дома, за погибших там людей?
Ельцин приказал сделать все что угодно, но из Лефортова никого не выпускать. Мы с Барсуковым и с юристами-экспертами собрались в кабинете у Батурина. Попросили приехать Генерального прокурора России Казанника.