Буквально сразу после развода с Гумилёвым Ахматова снова вышла замуж – за ученого-востоковеда и посредственного поэта Владимира Казимировича Шилейко. Человек весьма начитанный (про него даже говорили, что он читал, как простые письма, вавилонскую клинопись), владевший сорока языками, Шилейко, тогда работал в Музее изящных искусств. По воспоминаниям С.В. Шервинского, «голодный и холодный, болеющий чахоткой, очень высокий и очень сутулый, в своей неизменной солдатской шинели, в постоянной восточной ермолке, он влачил свое исхудавшее тело среди обломков древнейших азиатских культур. Он жил в Москве, жена его, то есть Анна Андреевна, — в Ленинграде (тогда еще Петрограде)». «К нему я сама пошла…, – рассказывала Анна Андреевна. – Чувствовала себя такой черной, думала, очищение будет…» Пошла, как идут в монастырь, зная, что потеряет свободу, волю, что будет очень тяжело. По свидетельству Анатолия Наймана, «о браке с Шилейкой она говорила, как о мрачном недоразумении, однако без тени злопамятности, скорее весело и с признательностью к бывшему мужу, тоном, нисколько не похожим на гнев и отчаяние стихов, ему адресованных: «Это все Коля и Лозинский: «Египтянин! египтянин!..» — в два голоса. Ну я и согласилась». Владимир Казимирович Шилейко был замечательный ассириолог и переводчик древневосточных поэтических текстов. Египетские тексты он начал расшифровывать еще четырнадцатилетним мальчиком. Сожженная драма Ахматовой «Энума элиш», представление о которой дают воссозданные ею заново в конце жизни фрагменты «Пролога», названа так по первым словам («Там вверху») древневавилонской поэмы о сотворении мира, переводившейся Шилейкой. От него же, мне казалось, и домашнее прозвище Ахматовой Акума, хотя впоследствии я читал, что так называл ее Пунин — именем японского злого духа. Шилейко был тонким лирическим поэтом, публиковал стихи в «Гиперборее», «Аполлоне», альманахе «Тринадцать поэтов».
О нем ходили странные слухи – будто бы он оставался девственником вплоть до женитьбы на Ахматовой. Впрочем, то обстоятельство, что он был слишком увлечен клинописью, египетскими, шумерскими письменами, возможно, эти слухи и подтверждает.
Их знакомство началось со стихотворения «МУЗА», которое Шилейко посвятил поэтессе еще в 1913 году:
Ты поднимаешься опять
На покаянные ступени
Пред сердцем бога развязать
Тяготы мнимых преступлений.
Твои закрытые глаза
Унесены за край земного,
И на губах горит гроза
Еще не найденного слова,
И долго медлишь так, мертва...
Но в вещем свете, в светлом дыме
Окоченелые слова
Становятся опять живыми, –
И я внимаю не дыша,
Как в сердце трепет вырастает,
Как в этот белый мир душа
На мягких крыльях улетает.
И вскоре получил ответ от Ахматовой:
Косноязычно славивший меня
Еще топтался на краю эстрады.
От дыма сизого и тусклого огня
Мы все уйти, конечно, были рады.
Но в путаных словах вопрос зажжен,
Зачем не стала я звездой любовной,
И стыдной болью был преображен
Над нами лик жестокий и бескровный.
Люби меня, припоминай и плач!
Все плачущие не равны ль пред Богом?
Мне снится, что меня ведет палач
По голубым предутренним дорогам.
Между ними завязывается переписка. Именно в этот период поэтесса начинает работу над новым циклом произведений под названием «Чёрный сон», и в 1917 году создает стихотворение «ТЫ ВСЕГДА ТАИНСТВЕННЫЙ И НОВЫЙ», в котором пытается сформулировать отношение к своему новому возлюбленному:
Ты всегда таинственный и новый,
Я тебе послушней с каждым днем,
Но любовь твоя, о друг суровый,
Испытание железом и огнем.
Запрещаешь петь и улыбаться,
А молиться запретил давно.
Только б мне с тобою не расстаться,
Остальное все равно!
Так, земле и небесам чужая,
Я живу и больше не пою,
Словно ты у ада и у рая
Отнял душу вольную мою.
В декабре 1918 года Ахматова оформляет брак с Шилейко. Некоторое время супруги жили в Шереметевском дворце, в комнате Владимира Казимировича. Затем они переселились в Мраморный дворец, где жили сотрудники РАИМК. Шилейко получил там квартирку из двух комнат. По тем временам это были роскошные апартаменты, хотя каждый жилец сам топил печь, электрической проводки во дворце, конечно, не было – помещения освещались керосиновыми лампами и свечами.
К этому моменту Ахматова забрала от родственников своего сына – Лёву, который стал проживать с ними. В эти годы семья Шилейко могла существовать только благодаря пайку, полагавшемуся ему как действительному члену РАИМК.
Павел Лукницкий, поэт и по совместительству сотрудник НКВД, тщательно собиравший информацию о поэтессе, был на тот момент близок с семьей Шилейко и Ахматовой. А потому оставил много заметок об их жизни.
«Дрова АА колола три года подряд – у Шилейко был ишиас, и он избавлял себя от этой работы».
Однако, помимо колки дров поэтесса взвалила на себя все обязанности по дому, помимо которых успевала еще и переводы мужа записывать под диктовку:
«Они выходили на улицу на час, гуляли, потом возвращались — и до четырех часов ночи работали. АА даже стихи (переводы) писала под его диктовку. По шесть часов подряд записывала».
Кроме того, Лукницкий отмечал сложный характер Шилейко:
«Ахматова часто говорила о Шилейко, о тяжести его характера, о манере его надуваться и изводить ее несправедливыми и продолжительными упреками по всяким значительным, малозначительным и вовсе незначительным поводам».
Да и сам Шилейко не упускал случая подшутить над поэтессой, отмечая ее слабые способности в языках – по сравнению с его 40 древними и современными языками, идеальное владение Ахматовой английским, французским, итальянским, разумеется, не считается: «Если б собаку учили столько, сколько тебя, она давно бы стала директором цирка!»
Многие современники отмечали, что Ахматова любила вспоминать о своем втором муже, и всякий раз «с гордостью говорила о его высокой репутации востоковеда», но «как муж он был катастрофой в любом смысле».
Жизнь с Владимиром Шилейко была для поэтессы мучительной. Он безумно ревновал ее. Из-за этой дикой ревности она избегала встреч с Гумилёвым в 1919–1921 гг. Видела его редко, больше на людях.
Анатолий Генрихович Найман вспоминал: «Посмеиваясь, она рассказывала такую вещь об этом замужестве. В те времена, чтобы зарегистрировать брак, супругам достаточно было заявить о нем в домоуправлении: он считался действительным после того, как управдом делал запись в соответствующей книге. Шилейко сказал, что возьмет это на себя, и вскоре подтвердил, что все в порядке, сегодня запись сделана. «Но когда после нашего развода некто, по моей просьбе, отправился в контору уведомить управдома о расторжении брака, они не обнаружили записи ни под тем числом, которое я отчетливо помнила, ни под ближайшими, и вообще нигде…»
Позже она призналась: пока видела, что Шилейко безумен – не уходила от него – не могла уйти. В первый же день, как увидела, что он может быть без нее – ушла от него.
Уйти от мужа помог композитор Артур Лурье (по совместительству новый возлюбленный Ахматовой), который подыскал ей работу в библиотеке Агрономического института, сотрудникам которого полагались дрова и казенная квартира. А Шилейко в это время находился в больнице – на лечении ишиаса.
Обретя самостоятельность и независимость, поэтесса разводится в 1921 году с Шилейко, но еще год они живут в одной квартире (до лета 1922-го).
Годы брака с ним Ахматова опишет в стихотворении «ПУТНИК»:
Путник милый, ты далече,
Но с тобою говорю.
В небесах зажглися свечи
Провожающих зарю.
Путник мой, скорей направо
Обрати свой светлый взор:
Здесь живет дракон лукавый,
Мой властитель с давних пор.
А в пещере у дракона
Нет пощады, нет закона.
И висит на стенке плеть,
Чтобы песен мне не петь.
И дракон крылатый мучит,
Он меня смиренью учит,
Чтоб забыла дерзкий смех,
Чтобы стала лучше всех.
Путник милый, в город дальний
Унеси мои слова,
Чтобы сделался печальней
Тот, кем я еще жива.
Однако, между бывшими супругами остались дружеские отношения. С 1924 года Шилейко находит дополнительную работу в столице, где он проводит в общей сложности около полугода. При этом не прекращает заниматься преподаванием в Ленинградском университете.
А то время, что он проводит в северной столице, его московскую квартиру занимает Ахматова, присматривая за сенбернаром Тапой. Содержание этого пса оплачивает Шилейко.
После их развода, они в очередной раз вступят в брак: поэтесса вышла замуж за Н. Н. Пунина (впрочем, официально брак они не регистрировали), заместителя наркома просвещения Луначарского, а ученый женился на В.К. Андреевой, работавшей искусствоведом в Москве.
Через год после смерти первого мужа она расстается и со вторым. А спустя полгода выходит замуж в третий раз. Николай Николаевич Пунин – искусствовед. Но личная жизнь Анны Ахматовой не сложилась и с ним.
Ранней весной 1925 года у Ахматовой опять обострился туберкулез. Когда она лежала в санатории в Царском Селе – вместе с женой Мандельштама Надеждой Яковлевной, – ее постоянно навещал Николай Николаевич Пунин, историк и искусствовед. Примерно через год Ахматова согласилась переехать к нему в Фонтанный дом.
Заместитель наркома просвещения Луначарского Пунин, приютивший бездомную Ахматову после развода, тоже не сделал ее счастливой. Официально Пунин оставался женат. Они жили в коммунальной квартире во флигеле Шереметьевского дворца – знаменитом Фонтанном Доме. Новая жена жила в квартире вместе с бывшей супругой Пунина Анной Аренс и их дочерью Ириной, сдавая деньги в общий котел на еду. Двухлетняя малышка Анну признала сразу, прибегала к ней в комнату, забиралась на колени. Вместо «Ахматова» у Ирины получалось «Акума», имя стало семейным прозвищем Ахматовой. Между прочим, Акума по-японски означает ни больше ни меньше как уличную женщину. Анна Андреевна долго не знала, что значит Акума. Думала — нечистая сила. Приезжавший от бабушки сын Лев помещался на ночь в холодный коридор и чувствовал себя сиротой, вечно обделенным вниманием.
Николай Николаевич Пунин был очень похож на Тютчева. Это сходство замечали окружающие. Ахматова рассказывала, что, когда, еще в двадцатых годах, она приехала в Москву с Пуниным и они вместе появились в каком-то литературном доме, поэт Николай Асеев первый заметил и эффектно возвестил хозяевам их приход: «Ахматова и с ней молодой Тютчев!»
С годами это сходство становилось все более очевидным: большой покатый лоб, нервное лицо, редкие, всегда чуть всклокоченные волосы, слегка обрюзгшие щеки, очки.
При этом, сходство не ограничивалось одной лишь внешностью – за ним угадывалось какое-то духовное родство.
Оба — великий поэт и замечательный критик — были романтиками. Оба более всего на свете любили искусство, но вместе с тем стремились быть, в какой-то степени, политическими мыслителями.
Не имея возможности печатать стихи, Ахматова углубилась в научную работу. Она занялась исследованием Пушкина, заинтересовалась архитектурой и историей Петербурга. Много помогала Пунину в его исследованиях, переводя ему французские, английские и итальянские научные труды.
В 1930 году Ахматова попыталась уйти от Пунина, но тот сумел убедить ее остаться, угрожая самоубийством. Ахматова осталась жить в Фонтанном доме, лишь ненадолго покидая его.
К этому времени крайняя бедность быта и одежды Ахматовой уже так бросались в глаза, что не могли оставаться незамеченными. Многие находили в этом особую элегантность Ахматовой. В любую погоду она носила старую фетровую шляпу и легкое пальто. Лишь когда умерла одна из ее старых подруг, Ахматова облачилась в завещанную ей покойной старую шубу и не снимала ее до самой войны. Очень худая, все с той же знаменитой челкой, она умела произвести впечатление, как бы бедны ни были ее одежды, и ходила по дому в ярко-красной пижаме во времена, когда еще не привыкли видеть женщину в брюках.
Все знавшие ее отмечали ее неприспособленность к быту. Она не умела готовить, никогда не убирала за собой. Деньги, вещи, даже подарки от друзей никогда у нее не задерживались – практически сразу же она раздавала все тем, кто, по ее мнению, нуждался в них больше. Сама она многие годы обходилась самым минимумом – но даже в нищете она оставалась королевой.
В 1934 году арестовали Осипа Мандельштама – Ахматова в этот момент была у него в гостях. А через год, после убийства Кирова, были арестованы Лев Гумилёв и Николай Пунин. Ахматова бросилась в Москву хлопотать. У одной из общих знакомых были связи в ЦК. Анна Андреевна написала письмо Сталину, очень короткое. Она ручалась, что ее муж и сын не состояли в заговоре, а уж тем более его не организовывали. Вслед за Ахматовой обращение к Сталину написал и Борис Пастернак. Письма были переданы и, как ни странно, подействовали. Лев Гумилёв и Николай Пунин были вскоре освобождены.
Пунин стал явно тяготиться браком с Ахматовой, который теперь, как оказалось, был еще и опасен для него. Он всячески демонстрировал ей свою неверность, говорил, что ему с нею скучно – и все же не давал уйти. К тому же, уходить было некуда – своего дома у Ахматовой не было…
В марте 1938 года был вновь арестован Лев Гумилев, и на сей раз он просидел семнадцать месяцев под следствием и был приговорен к смерти. Но в это время его судьи сами были репрессированы, и его приговор заменили на ссылку.
В ноябре этого же года Ахматовой наконец удалось порвать с Пуниным – но Ахматова лишь переехала в другую комнату той же квартиры. Она жила в крайней нищете, обходясь часто лишь чаем и черным хлебом. Каждый день выстаивала бесконечные очереди, чтобы передать сыну передачу. Именно тогда, в очереди, она начала писать цикл «Реквием». Стихи цикла очень долго не записывались – они держались в памяти самой Ахматовой и нескольких ее ближайших друзей.
Лидия Корнеевна Чуковская в дневнике от 19 августа 1940 года записала свой разговор с Ахматовой: «…Я не перебивала, молчала, и она, погасив папиросу, заговорила снова:
— Странно, что я так долго прожила с Николаем Николаевичем уже после конца, не правда ли? Но я была так подавлена, что сил не хватало уйти. Мне было очень плохо, ведь я тринадцать лет не писала стихов, вы подумайте: тринадцать лет! Я пыталась уйти в 30-м году. Ср.<езневский?> обещал мне комнату. Но Николай Николаевич пошел к нему, сказал, что для него мой уход — вопрос жизни и смерти… Ср. поверил, испугался и не дал комнаты. Я осталась. Вы не можете себе представить, как он бывал груб… во время этих своих… флиртов. Он должен все время показывать, как ему с вами скучно. Сидит, раскладывает пасьянс и каждую минуту повторяет: «Боже, как скучно… Ах, какая скука…» Чувствуй, мол, что душа его рвется куда-то… Я целый год раскручивала все назад, а он ничего и не видел… И знаете, как это все было, как я ушла? Я сказала Анне Евгеньевне при нем: «Давайте обменяемся комнатами». Ее это очень устраивало, и мы сейчас же начали перетаскивать вещички. Николай Николаевич молчал, потом, когда мы с ним оказались на минуту одни, произнес: «Вы бы еще хоть годик со мной побыли».
Она засмеялась, и я тоже. Смеялась она легко и беззлобно. Как будто рассказывала не о нем, не о себе.
— Потом произнес: «Будет он помнить про царскую дочь» — и вышел из комнаты. И это было все. Согласитесь, что и на этом ничего не построишь… С тех пор я о нем ни разу не вспомнила. Мы, встречаясь, разговариваем о газете, о погоде, о спичках, но его, его самого я ни разу не вспомнила».
Биограф Ахматовой Найман вспоминал: «О Пунине разговор заходил считанные разы. Насколько легко она говорила о Шилейке, насколько охотно о Гумилёве, настолько старательно обходила Пунина. Сказала однажды, в послесловии к беседе на тему о разводе («институт развода — лучшее, что изобретено человечеством», или «цивилизацией»), что, «кажется, прожила с Пуниным на несколько лет дольше, чем было необходимо»».
И Ахматова, и Пунины, как многие в то время, жили в постоянной, готовности к возможным катастрофам, и эти ожидания периодически оправдывались: первый раз Пунин был арестован и провел месяц в заключении в 1921 г.; в 1935-м он был арестован вместе с Львом Гумилёвым и группой студентов, друзей Гумилева, по обвинению в террористической деятельности – только прямое обращение Ахматовой к Сталину спасло их тогда. В 1938 году Гумилев был арестован вторично и осужден.
Семья Пуниных провела в Ленинграде первую, самую страшную, блокадную зиму. Когда она эвакуировалась из Ленинграда в конце февраля 1942 года, Пунин был в таком состоянии, что ни он сам, ни близкие почти не сомневались в его скорой смерти. Самоотверженный и профессиональный уход за больным его первой жены – врача, Анны Евгеньевны Аренс-Пуниной, сыграл, может быть, решающую роль в его выздоровлении. Но сама Анна Евгеньевна не пережила войну, она умерла в Самарканде 28 августа 1943 г.
Ахматова, нашедшая на время войны убежище в Ташкенте, трижды встречалась там с Пуниным: первый раз – придя к эшелону, в котором он лежал больной, второй раз – пригласив его погостить к себе в Ташкент летом 1943 г., третий – опять у поезда, на обратном пути Пуниных из эвакуации.
Узнав о смерти Аренс-Пуниной, Ахматова писала Н.И. Харджиеву, что это событие «очень поразило» ее; при последней ташкентской встрече с Пуниным она сказала более многозначительно, что «была потрясена» этой смертью.
Вскоре после окончания войны Ирина Пунина получила сообщение, что ее муж Генрих Янович Каминский пропал без вести в 1941 году под Тулой. Только в 1990 г. стало известно, что в действительности он был арестован по ложному доносу, осужден «тройкой» и умер в 1943 году в Тайшетлаге от туберкулеза в возрасте 23-х лет.
Осенью 1945 года Лев Гумилев вернулся домой, а в 1949 году вновь были арестованы и Пунин, и Гумилев. Пунину было не суждено вернуться – он умер в Заполярье, в Абезьском лагере в 1953 году; а Гумилев-младший был освобожден и реабилитирован в 1956 году.
Трудность положения Ахматовой после постановления 1946 года послужила еще большему сближению ее с Пуниными. Наконец, в 1949 году после ареста Н.Н. Пунина и Л.Н. Гумилева она окончательно объединилась в одну семью с дочерью Пунина Ириной Николаевной и с его внучкой Аней Каминской, и оставалась верна этому союзу до конца жизни.
В 1952 году вся семья была вынуждена покинуть Фонтанный Дом (Фонтанка, 34) и переехать на улицу Красной Конницы.
В 1960-е годы творчество Ахматовой получило широкое признание — поэтесса стала номинантом на Нобелевскую премию, получила литературную премию «Этна-Таормина» в Италии. Оксфордский университет присвоил Ахматовой степень почетного доктора литературы. В мае 1964 года в Музее Маяковского в Москве прошел вечер, посвященный 75-летию поэтессы. На следующий год вышел последний прижизненный сборник стихов и поэм — «Бег времени».
Болезнь заставила Анну Ахматову в феврале 1966 года переехать в кардиологический санаторий в подмосковном Домодедово. 5 марта она ушла из жизни.
Смерть Анны Ахматовой, кажется, потрясла всех. Хотя ей на тот момент уже исполнилось 76 лет. Да и болела она давно и тяжело. Накануне смерти она попросила привезти ей Новый Завет, тексты которого хотела сличить с текстами кумранских рукописей.
Тело Ахматовой из Москвы поспешили переправить в Ленинград: власти не желали диссидентских волнений. Похоронили ее на Комаровском кладбище. Место на кладбище в писательском посёлке под Ленинградом, где Ахматова проводила лето, не хотели давать до последнего. В соборе шло отпевание, а разрешения на захоронение не было. Не было понятно, куда везти тело. Разрешение дали буквально в последние минуты. На могиле поэта друзья установили простой деревянный крест.
Перед смертью сын и мать так и не смогли помириться: они не общались несколько лет.
Власти планировали установить на могиле обычную для СССР пирамидку, однако Лев Гумилёв вместе со своими студентами построил памятник матери самостоятельно, собрав камни, где смог, и выложив стену, как символ стены «Крестов», под которой стояла его мать с передачами сыну. Первоначально в стене была ниша, похожая на тюремное окно, в дальнейшем эту «амбразуру» закрыли барельефом с портретом поэтессы. Крест, как и завещала Анна Ахматова, первоначально был деревянным. В 1969 году на могиле установлены барельеф и крест по проекту скульптора А.М. Игнатьева и архитектора В.П. Смирнова.
«Не только умолк неповторимый голос, до последних дней вносивший в мир тайную силу гармонии, — с ним завершила свой круг неповторимая русская культура, просуществовавшая от первых песен Пушкина до последних песен Ахматовой» (Никита Струве).
Ярчайшая представительница Серебряного века русской литературы Анна Андреевна Ахматова передала эстафетную палочку веку Бронзовому – знаменитым «шестидесятникам» – Евтушенко, Вознесенскому, Ахмадулиной, Рождественскому, Бродскому и другим.
Один идет прямым путем,
Другой идет по кругу
И ждет возврата в отчий дом,
Ждет прежнюю подругу.
А я иду – со мной беда,
Не прямо и не косо,
А в никуда и в никогда,
Как поезда с откоса.
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку.