Заключительная часть трилогии (Случай в приемной. Девушка, танцующая сальсу. Крик птицы).
Сгущались сумерки. В маленьком помещении Сбербанка, занимавшего цокольный этаж старенькой пятиэтажки на окраине города, плавно перетекавшего в ряд одноэтажных деревянных и кирпичных домов, от силы можно было насчитать пять-шесть человек. Время близилось к закрытию и обычно редко кто из посетителей заглядывал в банк в это время. Уборщица тетя Дуся привычно отключала лишний, как ей казалось, свет, чем поторапливала запоздалых клиентов.
- Запирай уже дверь, - крикнула она Варе, молоденькой сотруднице, поступившей на работу в прошлом месяце, когда дверь за последним посетителем захлопнулась.
- Еще четверть часа до закрытия, - ответила Варя.
- Всё равно никто не придет, чё зря сидеть.
Варя, поддавшись напору тети Дуси, которая, надо отдать ей должное, умела настоять на своем, подошла к двери. За стеклом двери она разглядела женский силуэт, это была тщедушная старушка, заглядывающая через стекло в помещение банка. Варя осторожно открыла дверь, чтобы случайно не толкнуть старушку, и спросила:
- Вы в банк, бабушка? Заходите, хотя мы скоро закрываемся.
Старушка, шаркая ногами, вошла в дверь. Лицо её было пепельного цвета, руки дрожали, одета она была старомодно, как все старые люди, но вполне добротно.
- Бабушка, вам плохо? Присядьте на стул, передохните. Я к вам сейчас через три минуты подойду.
Варя убежала за стойку, чтобы закрыть кассу. Все документы она уже собрала и отчетность за день работы подготовила.
Старушка присела на стул, всё её тело ныло, рот пересох от жажды, она никак не могла решиться на последний шаг, понимая, что не всё продумано, не понятен исход. Сегодняшний день доконал её окончательно. Выплеск силы произошел неожиданно, вызванный гневом. Но не это мучило её: ей удалось открыть темную кладовую памяти. Как она это могла забыть? Ведь приходили же сны, повторяющиеся, реальные, яркие, как наяву. Почему она не могла догадаться, что это ей память сигнализирует о прошлом. Она вспомнила все и поняла свою ошибку. Она не подготовилась, не предусмотрела отхода. Откуда взялся этот чертов мужик? Как он её зацепил. Наверное, за ней следят. Хотя, если бы её нашли, то она давно бы уже была не здесь, а отвечала бы на вопросы. Что делать? Решение зайти в банк возникло спонтанно и было продиктовано страхом. Она боялась идти домой, думая, что там её уже ждут. Выследили, вертелась назойливая мысль.
В помещении было тепло, спокойно, голос девушки был приятным и доносился до слуха как будто издалека. Старушка вытянула гудящие ноги, прикрыла глаза и провалилась в забытьё.
И вновь она видит один и тот же сон. Больше похожий на воспоминание, чем на сон, но, проснувшись, она не находит в памяти этого воспоминания и сожалеет, что это всего лишь причуды сна.
"Голодное время. Война. Всех мужчин забрали на фронт. Остались только калеки да Ганя и Вова Бука, два деревенских дурачка. Лето. Она видит себя со старой корзиной в руках, бредущей по лесу в поисках грибов. Грибов совсем мало. Лето стоит засушливое и какое-то неприветливое: не лето и не осень. Устала, находилась с раннего утра. Да всё без толку. В корзине сиротливо жались друг к другу два полузасохших подосиновика. Она присела на корягу, отдохнуть и заодно прикинуть, куда идти дальше. Зайти бы в Стрешний бор. Хотя, его почему-то обходят стороной. Может быть, из-за завалов, образовавшихся после поза-поза-прошлогодней бури? В деревне говорят, что там чудится. Бабы однажды пошли, так такого страху натерпелись, еле ноги унесли.
И тут она заметила в зарослях жухлой травы бурую головку гриба. Белый? Да, крепенький, с толстой ножкой. Оглянувшись вокруг, она заметила еще один, а дальше еще. Срывая гриб за грибом, она не заметила, как очутилась в бору. Грибы как будто её вели через завалы: ей ни разу не пришлось перелазить через бурелом, корзина была почти полной. «Ничего, выберусь. Места знакомые. Вон приметная гора с мачтовой сосной на вершине. Днем не так страшно, - подумала она, наклоняясь за очередным грибом, и тут что-то привлекло её внимание. Она выпрямилась во весь рост и попыталась внимательно присмотреться. В десяти шагах от неё виднелась крытая древесной корой крыша землянки. Кора была старая, вся покрыта мхом. Она осторожно, стараясь ступать как можно тише, подошла ближе и увидела маленькую скособоченную приоткрытую дверь.
- Есть кто-нибудь? – окликнула она на всякий случай, поставив корзину на землю и приготовившись бежать при первых признаках опасности.
- Есть, - раздался слабый надтреснутый мужской голос.
- Не бойся меня, девочка, я тебе зла не причиню. Занемог я, хворь со мной приключилась. Ты бы не могла мне водицы принести испить? Там за корягой бочага, там и чумашик берестяной есть.
Просьба о помощи отогнала последние признаки страха. Да и человек, живущий в затерянной в тайге деревне, где люди бескорыстно помогали нуждающемуся, всегда был готов откликнуться на зов помощи. Она набрала полный чумашик чистой родниковой воды и понесла её в землянку. Та оказалась довольно просторной, в углу даже было некое подобие глинобитной печи. Нары, стол, широкая скамейка у оконца, маленькая приставная скамейка. По стенам развешены травы, коренья. На печке закопченный чайник, кастрюлька. В землянке было сыро, видно, давно была не топлена. На нарах на сене лежал человек, совсем старый, как ей показалось. Белый, как лунь, с большой бородой. Одна нога была перетянута чем-то вроде белых обмоток.
Старик с трудом сел. Он был совсем слабым.
- Кто-то капкан поставил на тропинке, да так замаскировал, что я и не приметил. На волка. Хотя какие волки в лесу, лет десять как последних повыбили. Ногу перешибло. Еле дополз до землянки. Думал, помру. Но ничего, вчера слегка оклемался, а сегодня с утра вроде чуть получше стало.
- Вам бы доктора, дедушка.
- Да кто ко мне в лес пойдет? Да и мне не дойти. Далеко. Ничего, уже чуть получше. Мне бы трав заварить.
- Сейчас я печку истоплю, да чай сделаю и суп из грибов сварю.
Варя, как всякая деревенская девочка, с раннего детства была полноправной помощницей по хозяйству. Она могла и дрова рубить, и печь истопить. А что до еды, так эта обязанность на ней была с семи лет, мать с отцом в тайге, на ней младшие, их накормить, напоить, обстирать да в доме тепло поддерживать. Скотину они не держали. Обходились таежным промыслом. Она горько вздохнула. Где там отец сейчас? Забрали всех подчистую на фронт.
Вскоре в землянке стало тепло от печи, булькал чайник, грибным духом веяло от кастрюльки. Дед повеселел.
- Ну теперь не помру. Вот эти травки кинь в чайник, со мной попьешь, крепче станешь. Усталость как рукой снимет. Сколько же тебе лет минуло? Так ловко со всем управляешься.
- На Ильин день тринадцать минуло. Большая уже. А вы что в лесу живете?
- Летом только. Пока морозы не придут. Потом либо в деревню, либо в город перебираюсь. Своего-то жилья нет, да и родственников порастерял. Собрался было уже в этот раз в город, припасов чуток прикупить, да тут капкан этот. Не пустила судьба, видимо, пришла пора что-то изменить. Вот лежал да гадал.
- Если бы не грибы, я бы сюда ни в жисть не зашла. Люди обходят стороной этот лес, тут, говорят, чудится. А грибы пошли, как будто кто тропинку выстелил.
Дед усмехнулся в бороду, поглядел на неё внимательнее.
- Смотрю, ты бойкая, смышленая. Страху нет совсем. Другие, вон, сторонятся чужаков.
- Вам помощь нужна. Без меня пропадете. Пока грибы есть, буду в лес ходить, вас проведывать, пока не поправитесь. А потом уже сами себе хозяин будете.
- Вот хорошо. А я тоже в долгу не останусь. Может сгожусь чем. Хочешь я тебе сказку расскажу? Небольшую, но поучительную. Поймешь смысл, станет сказка твоя, другой мир тебе откроет. Не уразумеешь, просто потешишься.
Старик подбил сено, уложил ногу поудобнее, достал костяной гребень и расчесал бороду. Большая белая борода и добрые в лучиках мелких морщин выцветшие светлые глаза делали его похожим на доброго старичка-лесовичка. С ним было совсем не страшно, скорее, наоборот. Рядом с ним было спокойно и беззаботно.
Девочка прижалась к теплому боку печки и приготовилась слушать.
- Давно это было. Когда наши деды еще индриков пасли.
- А кто такие индрики?
- А это вроде слонов, только лохматые и большие. Большие телеги в них запрягали. Родились в одной семье два брата. Один черноголовый, а у другого волосики были белые, словно пух. Чёренький, едва подрос, за лук да седло ухватился, и не надо было ему других игрушек. Вечно отец его на прилуке седла с собой возил да из маленького лука стрелять учил. А другой полюбился волхву храмовому. Тот с ним о чем-то разговаривал да чертил какие-то непонятные знаки на земле, а малой-то кивал в ответ, будто понимал. Матери не до них было. Семья была большая: всех накорми, напои да одежду сделай. Долго ли, скоро ли, да минуло им осьмнадцать годков…
Речь деда была плавной, спокойной. Будто полноводный ручей звучал в теснине, убаюкивал, завораживал.
- Ты глаза-то прикрой и то, что тебе сказываю, как картинку смотри. Будто ты сама там, в сказке.
И открылась перед глазами большая равнина, нарядные дома, все в узорочье резном, на лошадях стройная шеренга воинов, закованных в блестящее железо, с длинными пиками. Огромные лохматые чудища, странно трубя поднятыми вверх хоботами, тянули повозки на огромных колесах. И тут же бескрайние поля пшеницы, женщины в цветастых нарядах, поют протяжные песни, вяжут снопы. И вот юноша, по плечам белые длинные локоны, стянутые на голове искусно сплетенной тесьмой, в белой длинной рубахе с вышитым воротом, рядом высокий седой старик. В руке деревянный посох. Оба стоят на крутой излучине реки.
- И крикнул Вольга вороном, раз и два, пока не вышел клекот вороний, да столь искусный, что и простому ворону невмочь, и прошла дрожь по миру, по лугам и лесам. И зыбкими стали очертания мира, и текучими стали камни, и деревья поменяли облик. Время вздыбилось и потекло вспять.
Голос старика иногда прорывался сквозь дремоту, иногда исчезал, и тогда девочка слышала шум воды, крики чаек, парящих над излучиной большой реки. Чувствовала запах свежескошенного сена. Малины. Сон был необычайно ярким, приятным.
И вдруг она услышала:
- Очнись. Ты отдохнула. Пора в путь.
Она открыла глаза.
- Ой, дедушка, я и вправду задремала.
Солнце зашло на вторую половину дня.
- Пока дойдешь, грибов корзину опять дособираешь. По грибам и выйдешь, они тебе тропинку быструю до дому покажут. Приходи, пока совсем не оклемаюсь. А от меня тебе будут сказки, а от леса припасы.
Мать только руками взмахнула, увидев столько грибов. И сами наелись, и мальцов накормили досыта, даже часть сушить повесили. Так я и кормила целый месяц свою семью, иногда даже соседям перепадало. И приносила не только грибы, но однажды белка показала огромное дупло, полное кедровых орехов. Около родника были заросли моховки, а когда она поспела, я еле полную корзину ягод до дома донесла.
Каждый день я навещала деда, ухаживала за ним, как могла, дела его пошли на поправку. Он вырезал себе костыль и стал, прихрамывая, выходить из землянки, греться на солнышке. А я с нетерпением ждала сказок. Правда, они не походили на те, что мне доводилось читать в старой затрепанной книжке без обложки, которую мне откуда принес отец.
И каждый день дед мне рассказывал по одной сказке, в которой обязательно говорилось о сильных людях, покоривших стихии воздуха, воды, земли и времени. В момент рассказа я всегда засыпала, и во сне я становилась героем сказки: то воином, то волхвом, то воительницей в блестящей кольчуге, то ведуньей трав и зелий. Воплощения были настолько реальными, что, проснувшись, мне казалось, что я еще сохраняю облик того, в чьем обличье я была во сне. Сказки менялись, менялось время, эпоха, каждая новая сказка была все ближе и ближе к нашему времени. Хорошо помнится последняя сказка, хотя сказкой её уже было трудно назвать, это была уже правда жизни.
- Жила большая семья на краю деревни. Отец да мать, дед да бабка, пара смышленых пареньков, две девицы на выданье да одно дитё, малое еще, не разумное. И хозяйство было, и покос, и земли пахотные. Жили на хуторе, на отшибе деревни. Слыли знахарями. И животных лечили, да и людей ведали. Знали, когда сажать надо, когда урожай собирать. Погоду могли предсказать, а иногда и дождь вызвать. Три деревни к ним за помощью обращались. Да случился однажды в одной из деревень мор страшный. Какой-то бродяга, холера ему в бок, холеру откуда-то притащил. Докторов-то для всех деревень не было. И понеслось. Не щадило ни малых, ни старых. Почитай, полдеревни одной да четверть другой, да и третью слегка зацепило. Пока люди не очухались да в леса не кинулись. Но, прежде чем в леса-то уйти, пронеслось молвой, что, мол, это они мор-то навели. Ведьмаки. Надо их сжечь и зараза пройдет. И вот однажды ночью проснулись они от гари, кинулись к дверям, заперто снаружи. Кинулись к окнам, а оттуда голоса: выйдете, посекём на смерть, гореть вам заживо. И вот собрал дед всех в молельне, дым-то еще туда не дошел. Хотя треск раздавался уже страшный. Встали за ним все по старшинству: отец, два сына, за ними бабка с матерью да две девицы. Мальца на руки подхватили. И крикнул дед вороном, подхватил отец кречетом, сыновья откликнулись беркутами, горлицами заклокотали девицы, бабка с матерью закурлыкали птицами перелетными, закуковал малец кукушкой весенней, даром что несмышлёныш, и потекла река времени вспять, и зыбким стало всё, что было твердым на ощупь, в огромную воронку всосало небо и звезды, и не стало деревни вместе с хутором, как будто и не было никогда и людей. Теперь там пустырь. Не селятся люди. Исчезла холера, ушла, как и пришла. Разом. Разнесло семью по времени и пространству. Забыли, кто они есть, кем были. Новая жизнь, новое место, новая память.
Странная сказка была последняя. Печальная очень.
- Дедушка, а куда их всех разнесло? Они потом нашли друг друга?
- Нет, не суждено им потом было найти друг друга. Не договорились заранее. Не создали один путь, единую судьбу. Времени было в обрез. Каждый попал в свою линию жизни, даже если и где-то пересеклись бы, не узнали бы друг друга. Это как заново родиться, с новым именем и в новом месте. Память прорывается только во снах, а проснешься, не знаешь, правда то или нет. Помнишь только сказку.
- Дедушка, а это ты про себя рассказывал? Эти сказки?
- Эти сказки в моей голове. И последняя не совсем сказка. Вижу её во снах постоянно. Там же подсказки слышу. Когда худо стало, про грибы во сне увидел, вроде как мой дед мне сказал, как ими позвать человека. Попробовал, не знал, что получится. А потом почувствовал, что кто-то идет по грибы. Ты и пришла. Совсем стар я стал. Пришло время дар передать. Нельзя с ним уходить в мир иной. Передача сказки прекратится, завет предков не будет исполнен. Некому мне передать было, ты пришла, вижу, душа чистая, почувствовал, что сможешь принять, сможешь вместить. Теперь сказка в тебе живет. В нужное время вспомнишь каждое слово. Осталось научить тебя кличу да и предостеречь. За этим даром охотятся. Когда клич крикнешь, пространство меняться начнет, время вспять потечет, увидишь это воочию, как реку стеклянную. Если заранее проторишь в уме дорожку, по ней пойдешь. Если клич будет спонтанным, куда занесет и кем будешь, не будешь знать и помнить. Если клич не получится, то станешь заметной. Начнут искать. Клич нельзя раскрывать чужим. Сила в нем страшная. Весь род людской погубить могут, или поработить. Эта сила сама тебе подскажет, кому передать, сама притянет к тебе правильного человека, поймешь безошибочно, что это он.
- Ну что, готова? Пойдем покличем? Чей клич выберешь, той силой и работаешь. Я знаю несколько, тебе под силу будет один. Выбирай.
Старик вышел из землянки и встал посередине ровной круглой площадки. Он раскрыл руки и заклекотал вороном. Клекот зычно разнесся по округе. Мне показалось, что день сменился сумерками, потемнело в глазах, верхушки деревьев в отдалении стали раскачиваться и гнуться, словно от сильного ветра. По земле пошла дрожь. Все предметы вокруг потеряли твердость очертаний, стали зыбиться, небо превратилось в стеклянную реку и стало медленно втягиваться в огромную воронку, в центре которой стояло то, что уже не было стариком: это был громадный ворон. Я опустила взгляд на свои ноги и увидела, что вместо моих ног крупные птичьи ноги и перья. Более подробно всё разглядеть мне мешал массивный клюв. И тут мои ноги подкосились, я потеряла сознание и разум.
Когда очнулась, все вокруг было прежним.
Второй раз я не выдержу. Я либо умру, либо сойду с ума, - сказала я себе.
- Что ты видела?
- Я видела себя вороном. Я была вороном, у меня был клюв.
- Ну что ж, сила выбрала за тебя. Ворон так ворон. Смотри на меня. Вытяни шею, представь что ты ворон. У тебя перья, птичьи ноги, клюв. Клекотни. У тебя нет зубов, только язык и клюв. Повторяй всё за мной.
И опять передо мной стоял огромных размеров ворон, он разевал клюв, я видела извивающийся черный язычок, ворон косил на меня круглым глазом и не каркал, клекотал. Я вытянула шею и попыталась пошевелить языком: кар, кар, не получалось. Тут ворон издал громкий клекот прямо мне в лицо и я почувствовала, как у меня вырос клюв. Я попробовала еще раз и издала клекот. Он получился гортанный: каааар. Я набрала больше воздуху и выпятила грудь: каааар, и я услышала, как какое-то крупное животное в страхе ломанулось через чащу подальше от этого места. Кааааар, и стали стираться грани и небо закручиваться в большую стеклянную спираль.
- На сегодня хватит, - сказал старик опять в своем обличье.
Войти в свой прежний облик оказалось не так просто. Первым у меня пропал клюв, хотя ощущение отсутствия зубов меня преследовало несколько часов, но вот перья, а особенно птичьи ноги ну никак не хотели уходить.
- На, съешь шоколадку, полегчает, - старик протянул мне коричневый квадратик чего-то, на первый взгляд, несъедобного. Я до этого из сладкого пробовала только сахар.
- Что это такое, дедушка?
- Шоколад, сладкий и горький одновременно. У парашютиста нашел в сумке. Разбился не так давно, рядышком. Ночью на сук на дереве налетел. В форме странной, не наш. Похоронил по христиански. Припасы с ним были, оставил себе. Мертвому поди не понадобятся.
Приближались морозы. Лес становился прозрачнее, листва опадала. Полетели гуси на юг. По утрам всё покрывалось толстым слоем инея. Редко выпадали теплые денечки. Наши сказки закончились. Мне легко стало даваться превращение в ворона: стоило только вытянуть шею, представить как у меня отрастает клюв, как я тут же превращалась в ворона. Была правда одна штука, думаю, она мне помогала.
Я делала круглыми глаза, таращила какое-то время, вращая ими по часовой стрелке, пока не отрастал клюв.
Старик меня предупредил, что клич надо готовить заранее. Продумать будущность, куда меня перенесет воронка времени, в какой возраст, в какое время и кем я хотела бы быть. Чем подробнее, тем лучше, а то могут быть неожиданности. Особенно осторожной надо быть с людьми. Они тоже попадают под воздействие. Вернее, клич стягивает энергию присутствующих в один котел. За счет этой энергии и происходит метаморфоза энергии времени в воронку. Чем больше людей, тем сильнее воронка. При вовлечении большого скопления людей даже страшно подумать о последствиях. Но может быть и такое, что я могу обнаружить, что не все люди попадают под воздействие клича. Есть исключения, есть такие люди, которые стоят, не меняясь. В виде светового столба. Если вдруг такое случится, то надо немедленно прервать клич и бежать со всех сил, скрываться и тут же искать возможности сделать новый клич. Уйти в другое пространство, стать другой, тогда не найдут.
Кто эти люди, почему клич на них не действует, неизвестно. Они другой природы. Они опасны. Они нас ищут. Лучше нам их избегать. Старик не знал ответа. Тот малец из последней печальной сказки и был он. Когда память ему вернулась, он обнаружил себя стариком с кожей, изрытой глубокими шрамами от ожогов, проработавшим более двадцати лет в глухом сибирском городке бухгалтером конторы. Остатки памяти тела бухгалтера быстро исчезали под напором новой памяти. Он увидел во сне, как дед рассказывает ему сказку. Он вспомнил все. Все сказки. Но поскольку он совершил спонтанный переход еще маленьким, многого он не знал. А спросить было не у кого. Он не представлял, где искать свою семью, полагая, что их также разнесло по весям и в новом обличье и с новой памятью.
Осень закончилась внезапно, как и началась. Задули холодные ветра, выпал первый снег. Я простыла. Неделю провалялась на печи с температурой. Когда выздоровела, опять собралась в лес по первому снежку.
- Ты куда? - накинулась на меня мать.
- Пойду, валежника наберу, дров мало.
Тропинку замело снегом, но дорогу я хорошо знала и быстро помчалась к землянке. Прибежав на место, я обнаружила землянку пустой и холодной. Старик исчез, будто и не жил там вовсе.
Мама через полгода умерла от простуды и от навалившегося горя. На отца пришла похоронка. Мать, возвращаясь из леса, попыталась перейти замершую речку и провалилась под наледь, которую так занесло снегом, что и не догадаться. Пока выбралась, пока мокрая дошла до дома, простудилась. Сгорела за две недели. Младших забрали в детдом. Такая же участь грозила и мне. Я не хотела никуда ехать, разлука с младшими и потеря родителей опустошили мою жизнь. Я решила сделать клич. Я продумала, чего я хочу, как учил меня дед, пришла вечером в сельсовет, где был председатель да пара односельчан и превратилась в ворона. Очнулась я в районном городке. Мне восемнадцать лет и я работаю посудомойкой в привокзальной столовой. Поскольку это был мой первый перенос, опыта вообразить себя другой не было, я перенеслась в прежнем обличье, только чуть старше. Однажды я увидела председателя нашей деревни, он сидел за столом, разгоряченный от стакана водки и никуда не торопился. Я чуть не наткнулась на него, боялась, что он меня узнает, и все ждала, когда он уйдет, мне надо было убирать посуду в зале.
Боясь разоблачения, я решилась на второй клич. Тут я уже продумывала и внешность, и возраст, и место работы. Мне не хотелось работать в столовой. Я насмотрелась на чистеньких секретарш, продавщиц и учительниц, иногда забегавших перекусить в нашей столовой. Мне тоже захотелось чистой работы, ухоженных рук и прически. Клич я сделала прямо в столовой, вечером, когда остались заведующая, бухгалтер и пара командировочных, обсуждавших что-то друг с другом за бутылкой водки.
Я издала клич и обнаружила себя едущей в поезде, в купе, с новеньким паспортом на руках, с новой фамилией и именем. В сумочке у меня нашлось командировочное удостоверение экспедитора областного промторга. Я была при прическе, в строгом синем костюме и в китайском пальто. Через полгода я вышла замуж за старшего экспедитора. Человек он был по всем статьям положительный. Не пил, не курил. Врачи запретили. Прошел войну. Был изранен, имел инвалидность. Но человек был очень обходительный и трогательно за мной ухаживал. Дарил букетики ландышей и коробки с монпасье. Я не помнила о том, что у меня было другое прошлое. И не подозревала о том, что я знаю о кличе. Спустя пять лет мужу дали повышение и мы переехали в Москву, жили сначала в большой коммуналке, пока муж не присмотрел домик в Подмосковье, у него была служебная машина, до работы было добираться быстро. А я не работала и вела хозяйство. Детей у нас не было. Так мы и прожили в согласии двадцать лет. Через месяц после выхода на пенсию, не успели мы отметить его юбилей, у мужа зашевелился осколок возле сердца, который хоть иногда его и беспокоил, но как-то обходилось. Врачи уговорили его на операцию. После уже сказали, что сердце не выдержало. Так я осталась одна. Друзья и подруги постепенно кто умер, кто уехал, кто просто пропал. Началась перестройка. Денег едва хватало на оплату коммунальных, дом стоял на учете городского ЖКХ, на еду уже не оставалось. Мне добрые люди подсказали, что можно выхлопотать себе пенсию мужа, инвалида войны. И так начались мои мытарства по сбору документов. Столкнулась я и с черствостью, и с насмешкой, и с пренебрежением. И вот сегодня этот спонтанный, неподготовленный выход клича. И сразу вспомнилось всё. И детство, и старик, и переходы, и сказки, слово в слово. Живая картинка перед глазами, живое переживание, бери да сказывай. Да только теперь я понимаю, что в канве той сказки дар передается. С ним нельзя уйти, надо передать избраннику. Да некому вот передать, а груз всё тяжелее, и тяжелее. Старость пришла, не могу контролировать, раз так вышел спонтанно, видимо, просится на свободу. Сейчас немного успокоилась, страх, что будут искать, прошел".
- Бабушка, бабушка, очнитесь. Вы задремали. Я вам чайку горячего заварила, с ватрушкой.
На неё смотрели светло-серые глаза ангела, белокурой девушки, работницы Сбербанка. Это она её встретила у двери. Глаза у девушки были участливыми, голос ласковый.
- Вы совсем выбились из сил. Попейте чайку. Не торопитесь. Отдохните. Вы где живете? Я вас провожу до дома.
Сразу вспомнились слова деда: для передачи человек сам появится, его притянет сила, не ошибешься.
- Да, это она, - старуха разглядывала девушку, которая весело хлопотала возле нее и все пыталась скормить ей ватрушку.
- И правда, что-то я совсем сегодня измоталась, ноги совсем не держут. Расклеилась. Что поделаешь, старость. Я тут неподалеку живу. Я не откажусь от помощи, боюсь, сама не дойду. А я тебя отблагодарю, чайком со смородиной напою да сказку расскажу. Хочешь послушать сказку?