"В Англии и Франции, - говорил сам Ленин, - царей казнили еще несколько сот лет тому назад, это мы только опоздали с нашим царем". "Да если в такой культурной стране, как Англия… понадобилось отрубить голову одному коронованному разбойнику, чтобы обучить королей быть "конституционными" монархами, то в России надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от организации черносотенных убийств и еврейских погромов". А французы и англичане, которые осуждают большевиков за жестокость, просто "забыли, как они казнили своих королей". "Английские буржуа забыли свой 1649-ый, французы свой 1793-ий год".
В число арестованных большевиками в 1918 году попал великий князь Гавриил Константинович. Однако по просьбе Максима Горького и личному распоряжению Ленина его выпустили. "Освободить-то его освободили, - говорил писатель, - а что же дальше? Если оставить его у Герзони (в больнице. - А.М.), - его там убьют. Нет другого выхода, надо взять его ко мне. У меня в квартире его не посмеют тронуть". Некоторое время великий князь с супругой действительно прожили на квартире писателя. "Ну и надоели же они мне, - признавался Горький, - а положение безвыходное. Впрочем, выход есть, - отправить их за границу, но сделать это может только Ленин". И Ленин такое разрешение дал… В ноябре 1918 года великий князь с женой легально покинули Советскую Россию.
В 1919 году большевики казнили в Петрограде четырех великих князей из дома Романовых. Максим Горький вспоминал, что заступался за них, и Ленин также обещал их освободить.
"- Ну, хорошо, - говорил он мне… - ну, ладно, - возьмете вы на поруки этих людей. Но ведь их надо устроить так, чтоб не вышло какой-нибудь шингаревщины (стихийного самосуда. - А.М.). Куда же мы их? Где они будут жить? Это - дело тонкое!..
Спасти этих людей не удалось, их поторопились убить. Мне говорили, что это убийство вызвало у Ленина припадок бешеного гнева".
Юлий Мартов в московской меньшевистской газете "Всегда вперед!" также возмущался этой казнью: "С социалистической точки зрения четыре бывших великих князя стоят не больше, чем четыре любых обывателя. Но столько они стоят, и жизнь каждого из них… столь же неприкосновенна, как жизнь любого торговца или рабочего… Какая гнусность!.. Какая ненужно-жестокая гнусность… Как будто недостаточно было уральской драмы - убийства членов семьи Николая Романова!.. Когда в августе они были взяты заложниками. Социалистическая Академия, которую вряд ли заподозрят в антибольшевизме, протестовала против ареста Николая Михайловича, как ученого (историка), чуждого политики. Теперь и этого мирного исследователя истории - одного из немногих интеллигентных Романовых, - застрелили, как собаку. Стыдно!"
"Если нас с вами убьют…" Ленин трезво понимал, что после прихода к власти стал одной из главных мишеней для террористов. В ноябре 1917 года Владимир Ильич говорил о противниках новой власти: "Несомненно они приложат все усилия помешать нам… и испытают все способы. Могут и убить, не такие простачки, как о них думают". Ленин размышлял о будущем революции в случае своей гибели. По воспоминаниям Льва Троцкого, как-то спросил его вскоре после 25 октября:
- А что, если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Бухарин со Свердловым справиться?
- Авось не убьют, - ответил со смехом Лев Давидович.
- А черт их знает, - сказал Ленин и тоже засмеялся.
Ленин одним из первых понял, что главная опасность покушений исходит не от монархистов или либералов, а от вчерашних товарищей по царским тюрьмам и ссылкам - эсеров. В то время эсеры, даже правые, казались многим большевикам почти союзниками - пусть нестойкими, временно заблуждающимися, но все-таки "своими". Большевик Александр Аросев вспоминал, как летом 1918 года Ленин спросил у него:
- А что вы думаете об эсерах?
Аросев ответил что-то в обычном для тех дней духе.
- Да ведь эсеры, - сказал Ленин, - делаются заговорщиками против советской власти… Они просто стрелять будут в нас!
Эти слова поразили Аросева. "Всегда Ильич скажет что-нибудь такое, - замечал он по этому поводу, - что непременно покажется необыкновенным, отчасти даже на первый взгляд вздорным".
"Поймали его или нет?" 30 августа 1918 года эсеры-террористы устроили сразу два успешных покушения на вождей большевиков. В Петрограде был застрелен Моисей Урицкий, в Москве - тяжело ранен Ленин. О том, как пережил свое ранение и болезнь сам Владимир Ильич, рассказано выше. Остановимся теперь на судьбе его неудавшегося убийцы.
Выстрелив в Ленина, террорист сумел скрыться, никто не успел рассмотреть даже его лица. Шофер Ленина Степан Гиль показал в день покушения: "После первого выстрела я заметил женскую руку с браунингом". Сразу раздался общий вопль: "Стреляют! Убили! Убили!.."
Испуганная толпа разбежалась, двор мгновенно опустел. Гиль подбежал к упавшему на землю Владимиру Ильичу. "Сознания он не потерял и спросил:
- Поймали его или нет?
Он, очевидно, думал, что в него стрелял мужчина".
Случайно оказавшийся на месте событий военный комиссар Стефан Батулин показывал: "Я услыхал 3 выстрела и увидел товарища Ленина, лежащего ничком на земле. Я закричал: "держи, лови"… С этими криками я выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди… В это время позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила:
- А зачем вам это нужно?
Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. В дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина:
- Зачем вы стреляли в тов. Ленина?
На что она ответила:
- А зачем вам это нужно знать? - что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина…"
Шофер Ленина показал, что в начале митинга к нему подходила какая-то женщина (возможно, сообщница стрелявшей) и спрашивала:
- Что, товарищ, Ленин, кажется, приехал?
- Не знаю, кто приехал, - буркнул шофер.
Его собеседница засмеялась:
- Как же это? Вы шофер и не знаете, кого везете?
- А я почем знаю? Какой-то оратор, - мало ли их ездит, всех не узнаешь…
А задержанная сперва вообще отказывалась от показаний:
- Я сидела в царских тюрьмах, жандармам ничего не говорила - и вам ничего не скажу. В Ленина я стреляла… Убила я его или нет? Жив он или нет?..
Потом она немного успокоилась и сообщила, что ей 28 лет, зовут ее Фанни Ефимовна Ройд (Каплан). "Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению… Я стреляла в Ленина, потому что считаю, что он предатель, и считаю, чем дольше он живет, он удаляет идею социализма на десятки лет". На вопросы о покушении Каплан не отвечала или отвечала односложно: "Кто мне дал револьвер, не скажу". "Сколько раз я выстрелила - не помню". "Я совершила покушение лично от себя".
Каплан рассказала, что в 1906 году ее арестовали как анархистку за терроризм и присудили к вечной каторге. Отбывая каторгу, она страдала приступами слепоты. Вышла на свободу только после Февраля. "В тюрьме мои взгляды оформились, я сделалась из анархистки социалисткой-революционеркой… По течению эсеровской партии я больше примыкаю к Чернову".
"Он сказал, что не любит меня и никогда не любил". Во время допроса, который вел тогдашний глава чекистов Яков Петерс, Фанни Каплан неожиданно стала давать откровенные показания - но не о подготовке покушения (об этом она по-прежнему молчала), а о своей личной жизни. Она рассказала о своем несчастливом любовном романе с товарищем-анархистом, с которым они познакомились еще в 1906 году, до каторги.
"Ранней весной 1917 года, - рассказывала Каплан, - освобожденные февральской революцией мы, десять политкаторжанок, выехали на телегах из Акатуя в Читу… Был мороз, ветер хлестал по щекам, все были больные, кашляли… и Маша Спиридонова отдала мне свою пуховую шаль… Потом, в Харькове, где ко мне почти полностью вернулось зрение, я так хотела в Москву, поскорей увидеть подруг, и часто сидела одна, закутавшись в эту шаль, прижавшись к ней щекой… Там же, в Харькове, я встретила Мику, Виктора. Мы с ним вместе в шестом году работали в одной группе, готовили взрыв. Встреча была случайной, он остался анархистом, и я была ему не нужна… Даже опасна. Он сказал, что побаивается меня, моей истеричности и прошлого. А я тогда ничего этого не понимала. Как мне объяснить? Все опять было в красках, все возвращалось - зрение, жизнь… Я решила пойти к нему, чтоб объясниться. И перед этим пошла на базар, чтобы купить мыла. Хорошего. Просили очень дорого, и я продала шаль. Я купила это мыло. Потом… утром… он сказал, что не любит меня и никогда не любил, а произошло все сегодня оттого, что от меня пахнет духами Ванды. Я вернулась в больницу, села в кресло и хотела закутаться в свою шаль, потому что я всегда в ней пряталась от холодной тоски. Но шали у меня больше не было, а было это мыло… и я не могу простить себя… не прощаю…"
Этот сумбурный рассказ, записанный в виде протокола, Петерс показал Анатолию Луначарскому, который 1 сентября приехал к нему на Лубянку.
- Я ее слушал, - со вздохом сказал Петерс, - хотя быстро понял, что вместо какой-то связи со Спиридоновой будет фигурировать одна ее шаль. Но теперь хоть понятно, отчего Каплан такая - сначала полная слепота, потом - несчастная любовь…
- Немного жаль ее? - спросил Луначарский.