Лет 30 назад я бы еще смогла приукрасить действительность, написав, что у нас с ним была взаимная любовь с первого взгляда. Сейчас я, положа руку на сердце, пишу: это было не так. Мгновенная любовь родилась только с моей стороны.
Сентябрь 1986. Предыстория такова. Первый курс института. Вторая неделя учебы. Военно-медицинская кафедра для девочек. Учимся правильно делать инъекции внутримышечно и внутривенно, из-за чего к лежащему на боку муляжу выстраивается стихийная очередь. Второкурсники уже нашептали, что чтобы сдать зачет, как правильно держать шприц, нужно немного попотеть. С первого раза сдают не все.
У меня на тот момент, на медицинской терминологии, «язвенная болезнь луковицы 12-перстной кишки». Звучит паршиво. Но именно эта «язвенная болезнь» за пару лет научила меня делать себе инъекции в любом месте и в любом состоянии. В «правый верхний квадрант». Поэтому я уговариваю сокурсниц Виту и Таню сбежать с «практических» в парк имени Горького — там общегородской студенческий праздник.
Сверху третий час обильно поливает. Мы с девчонками прячемся под одним зонтом и смотрим на «хвост» очереди в кафе «Времена года». В простонародье - «Сезоны». Обещают Леонтьева и Пугачеву. Леонтьев, мне лично, по боку, но живую примадонну увидеть очень хочется: не зря же я во время учебы в школе, прогуливая "физру", перепела в раздевалке весь ее репертуар.
По очереди ползет слушок, что АБ все-таки не приедет. «Погода не летная». Разочарованные, продрогшие, поворачиваем в сторону выхода, и тут...Да, да, да. Вот за это «и тут» три года спустя я была готова отдать почку, чтобы только больше его никогда не испытывать! «И тут» - это три промокших до нитки молодых человека. Двое стоят ко мне спинами, по которым стекают дождевые струи. А один — высокий, с синими глазами — лицом. Здесь самое время написать «и взгляды их встретились» и - меня ударило током. Его тоже, вероятно, чем-то ударило, потому что через минуту под стареньким зонтиком нас было уже шестеро. Как и полагается восемнадцатилетним, разбились на парочки. Он читал мне Гарсиа Лорку и спрашивал, откуда у меня «этот чудовищный акцент». Нестерпимо хотелось нахамить, но что-то сдерживало.
«Веселою гурьбой» поехали «провожаться» в общагу Всесоюзного заочного машиностроительного техникума в Сокольниках, у которого наш институт арендовал целый этаж, ранее используемый под складские помещения.
Покойный Лорка поспособствовал тому, что «любовь всей моей жизни» опоздала на метро. Когда мы зашли с ней — мокрые, но счастливые — в комнату, в которой стояло 12 железных кроватей, окно было заколочено фанерой и завешано солдатским одеялом, а в самой комнате стоял дикий дубак, у любви остановились глаза и дрогнули губы. За единственным квадратным столом на четырех металлических ножках распивали чаи со сгущенкой второкурсницы Ирина и Марина.
- А мальчик что же...остается? - хором спросили они.
- Да, - решительно кивнула я, предложив мальчику стул. Может быть, он, увидев этот нехитрый студенческий быт, хотел тотчас же убежать или попытаться выброситься в заколоченное окно, мне это неведомо. Второкурсницы посмотрели на меня так, как пассажиры брички - на Пышку, когда она вернулась утром от пруссаков. И пододвинули мальчику початую банку сгущенки.
- Мы спим в одежде, - предупредила я его. - Потому что ночью очень холодно.
- Да, но она мокрая, - возразил он, хлюпая носом.
- Я дам тебе бабушкин фланелевый халат и два одеяла, - пообещала я, - слава труду, что все остальные разъехались на выходные по родственникам. Никто не выгонит.
Он допил из банки сгущенку, из стакана — кипяток, и обреченно кивнул головой.