Друзья, статья о Мэрилин Монро вызвала большое количество очень тёплых отзывов. Я благодарна каждому, кто прочитал её. Отдельное спасибо тем, кто поставил лайк и написал комментарий. Это дарит вдохновение и помогает двигаться дальше.
Как и обещала, я перевела последнее интервью Мэрилин, которое она дала Ричарду Мериману (он и написал те воспоминания, которые вам так понравились).
Надеюсь, вы узнаете что-то новое о Мэрилин, сможете посмотреть на неё её собственными глазами. Так же, я проиллюстрирую статью очень редкими фотографими Мэрилин, которые мало кто видел. Они из последней крупной фотосессии с Бертом Штерном.
***
Это отредактированная версия последнего интервью с одинокой девушкой: "Мэрилин Монро" автор Ричард Мериман. Впервые интервью было опубликовано в журнале Лайф 17 августа 1962 года.
С тех пор как Мэрилин Монро уволили со съёмок фильма "Что-то должно случиться", она хранила презрительное молчание. Что касается её проблем с киностудией "20 век Фокс", она просто сказала, что была слишком больна, чтобы работать, а не намеренно опаздывала и прогуливала, как обвинял продюсер.
В то время как киностудия и её адвокаты вели переговоры о возобновлении работы над фильмом, Мэрилин думала о более широких аспектах своей карьеры. Она размышляла о выгоде и бремени славы, которую ей даровали поклонники (они заплатили 200 миллионов долларов, чтобы увидеть её фильмы). О причинах, которые побуждают её двигаться вперёд. О том, как её искалеченное детство и жизнь в приёмных семьях отражаются на её нынешней жизни.
Она размышляла об этом вслух в серии редких и откровенных бесед с помощником редактора журнала "Лайф" Ричардом Мериманом. И если камеры навсегда запечатлевали её теплоту и индивидуальность, то слова Мэрилин раскрыли её собственный взгляд на саму себя...
***
"Иногда, я надеваю тёплое пальто, оборачиваюсь шарфом и безо всякого макияжа выхожу погулять. Я хожу по магазинам или просто смотрю на людей. Но всегда находятся угловатые подростки, которые взглянут на меня и тут же говорят: "Эй, постой-ка! Ты та, о ком я думаю?!" И начинают за мной следить. Я не возражаю.
Я понимаю, что некоторые люди хотят посмотреть, настоящая ли я. Подростки, маленькие детишки... Их лица загораются. Они говорят: "Ну и дела!", им не терпится рассказать об этом своим друзьям. Старики подходят и говорят: "Подождите, я позову жену!" Получается, что я изменила их день.
Мусорщики, которые проезжают по 57-й улице утром, кричат: "Мэрилин, привет! Как вы себя сегодня чувствуете?" Для меня это большая честь, и я люблю их за это. Рабочие, когда я прохожу мимо, свистят. Сначала они свистят, потому что думают: "О, девушка! Блондинка! И фигура неплохая..." А потом они восклицают: "Боже, это же Мэрилин Монро!" И в этом есть своё очарование. Это чудесные моменты. Приятно знать, что люди тебя узнают, приятно чувствовать, что ты для них что-то значишь.
Я не очень понимаю почему, но мне кажется, они знают, что я искренний человек, - и когда играю на экране, и при личной встрече, когда говорю им "привет". Я не притворяюсь, когда спрашиваю, как у них дела.
Многие мечтают: "Вот бы мне стать звездой!" Но когда ты знаменит, ты сталкиваешься с самой грубой стороной человеческой натуры. Слава вызывает зависть. Люди, с которыми вы сталкиваетесь, думают: "Да кем она себя возомнила, эта Мэрилин Монро?!" Им кажется, что слава человека даёт им право подойти и сказать что угодно. И по их мнению, это не заденет ваши чувства. Словно они говорят с вещью.
Как-то я искала дом для покупки и остановилась в одном месте. Появился мужчина, очень приятный, жизнерадостный, и сказал: "Одну минутку, я хочу, чтобы жена познакомилась с вами!" Она вышла и сказала: "Не могли бы вы убраться с моей территории?" Ты постоянно сталкиваешься с неосознанной грубостью.
Или взять, например, каких-нибудь актёров или режиссёров. Обычно они говорят это не мне, а журналистам. Потому что это игра по-крупному. Если они просто оскорбляют меня в лицо, это не так уж и важно. Всё, что я должна в такой момент сказать, это: "Прощай." Но если об этом пишут в газетах, новости разлетаются от побережья до побережья и по всему миру.
Я не понимаю, почему люди не хотят быть добрее друг к другу. Не хотелось бы этого говорить, но, боюсь, в нашем бизнесе много зависти. Единственное, что я могу сделать, это остановиться и подумать: "У меня всё в порядке, а вот у них - вряд ли."
Уверена, вы читали, как один актёр сказал, что целоваться со мной - всё равно что целоваться с Гитлером. Что ж, думаю, это его проблема. Если мне придётся снимать любовные сцены с человеком, который действительно испытывает ко мне такие чувства, я просто подключу фантазию.
Да, приятно, когда о тебе фантазируют. Но очень хочется, чтобы тебя принимали просто потому что ты - это ты. Я не рассматриваю себя как товар, но, уверена, многие так считают. Включая одну корпорацию, которая должна остаться безымянной. Если вам кажется, что я обижена... Наверное, да. Когда ты думаешь, что у тебя куча замечательных друзей и вдруг... Они рассказывают о тебе прессе, своим знакомым, что-то сочиняют... Это очень разочаровывает. Таких "друзей" не хочется видеть.
Конечно, всё зависит от людей, но иногда меня приглашают в разные места, чтобы... Скажем так, украсить обеденный стол... Или как музыканта, который сыграет на пианино после ужина. То есть по сути приглашают не потому что ты - это ты... Для них ты просто украшение.
Думаю, мне было лет пять, когда я захотела стать актрисой. Я любила играть. Мне не нравился мир вокруг меня, он был довольно мрачным. Поэтому я придумывала свой мир. Наверное, так я пыталась установить найти собственные границы. Это выходило за рамки игры.
Я придумывала различные ситуации, и когда другие дети не поспевали за моими фантазиями, я говорила: "Вот представь, что ты такой и вот такой. Здорово, правда?!" Они говорили: "О, да!" А я им: "Это будет лошадь, а это будет..." Это была игра...
Когда я узнала, что это игра, актёрство, я поняла, - это то, чем я хочу заниматься. Я хочу играть. В некоторых приёмных семьях меня специально отправляли в кино, чтобы вытащить из дома. Там я могла сидела весь день и до глубокой ночи. В первом ряду, перед огромным экраном. Я была совсем маленькая. И совсем одна. Мне нравилось всё, что происходило на экране, я ничего не упускала. Кстати, попкорна тогда не было.
Когда мне было 11, весь мир был для меня закрыт. Я чувствовала, что нахожусь за его пределами. Но внезапно всё изменилось. Даже девочки начали обращать на меня чуточку внимания.
Дорога в школу была длинной - две с половиной мили туда, и столько же назад. Но это было сплошное удовольствие. Парни мне сигналили, рабочие, едущие на работу, махали, и я махала им в ответ. Мир стал дружелюбным.
Все мальчишки, развозящие газеты, приезжали к дому, где я жила. В это время я обычно лазала по деревьям. Они подъезжали на велосипедах, я забирала газеты и относила в дом. Семье это нравилось. Мальчишки ставили велосипеды около дерева, на котором я висела, похожая на обезьянку.
Я стеснялась спускаться вниз. Иногда я всё-таки слезала с дереве, подходила к обочине, пинала бордюр и листья, иногда разговаривала, но в основном слушала. Порой семья беспокоилась, потому что я смеялась слишком громко и весело.
Наверное, я чувствовала, что постепенно освобождаюсь от рамок, потому что осмеливалась спросить: "Можно покататься на велосипеде?" Мне отвечали: "Конечно!" И я мчалась, катаясь по кварталу, смеялась, подставляя лицо ветру, а они все стояли и ждали, пока я вернусь. Я любила ветер. Он словно ласкал меня.
Но всё было не так-то просто. Когда мир передо мной открылся, я так же обнаружила, что люди многое воспринимают как должное. Порой они становятся не просто приветливыми, а чрезмерно дружелюбными. И начинают ожидать очень многого за очень малое.
Когда я подросла, я часто ходила к Китайскому театру Граумана и пыталась втиснуть свою ногу в отпечатки на цементе. Я думала: "О, ну и огромные ноги у меня! Видимо, ничего у меня не получится." И когда много лет спустя я опускала ногу в мокрый цемент, я точно знала, что это на самом деле значило для меня. Всё возможно. Почти всё.
Только моя творческая часть поддерживала меня в желании стать актрисой. Мне нравится играть, нравится попадать в характер. Наверное, у меня всегда было слишком богатое воображение, чтобы быть только домохозяйкой. Ну, а ещё мне нужно было что-то есть. Меня никогда не содержали. Я всегда сама заботилась о себе. И гордилась тем, что могу себя обеспечить. Лос-Анджелес всегда был моим домом, поэтому, когда мне сказали: "Отправляйся домой!", я ответила: "Я дома".
Как-то я отвезла кого-то в аэропорт, и когда возвращалась, по пути увидела кинотеатр. И вдруг поняла, что это моё имя на сияющих вывесках! Я остановила машину чуть поодаль... Смотрела и думала: "Боже, кто-то ошибся!" Но нет... Это было моё имя.
Я откинулась на сиденье и сказала: "Так вот как это выглядит!" Это было так странно... Незадолго до этого в студии мне сказали: "Запомни, ты не звезда". И все же вот оно, моё имя в свете огней. В тот момент я поняла, что я, наверное, звезда... Или что-то в этом роде.
Мужчины-журналисты, которые брали у меня интервью, были милыми и дружелюбными. Кстати, те репортёры, у которых не было каких-то личных предубеждений, всегда относились очень тепло и дружелюбно. Они говорили: "Знаешь, ты единственная звезда!", а я им: "Правда?" Они смотрели на меня, как на сумасшедшую. Наверное, они, по-своему, заставили меня осознать, что я знаменита.
Помню, как я получила роль в фильме "Джентльмены предпочитают блондинок". Джейн Рассел - была брюнеткой, а я блондинкой. Она получила за картину двести тысяч долларов, а я зарабатывала 500 в неделю. Но для меня и эти деньги были внушительной суммой.
Джейн Рассел, кстати, относилась ко мне чудесно. Единственное чего у меня не было, так это своей раздевалки. В какой-то момент моё терпение лопнуло и я заявила: "Послушайте, в конце концов, я блондинка, а джентльмены предпочитают именно блондинок!"
Но они всё равно твердили: "Помни, ты не звезда!" А я отвечала: "Но зато я блондинка!" И я хочу сказать зрителям: если я и стала звездой, то только благодаря им. Это не заслуга киностудии или какого-то человека. Это сделали зрители. Всё благодаря их реакции: они приветствовали меня в студиях, писали мне письма, поддерживали меня на премьерах и хотели встретиться со мной.
Когда люди бросаются ко мне, я всё время оглядываюсь, кто у меня за спиной и думаю: "Боже мой!" Я пугаюсь до смерти. Раньше у меня было такое чувство, я до сих пор иногда его испытываю, что я кого-то обманула... Не знаю, кого... Может быть, себя?
Я всегда максимально серьёзно относилась ко всем ролям. Даже если мне просто нужно было войти и сказать "Привет". Я считаю, что люди должны получать лучшее за свои деньги и что это моя обязанность - дать им лучшее.
Когда роль ответственная, большая, меня иногда преследует мысль: "Боже, лучше бы я стала уборщицей!" Как-то я шла в студию и увидела, как женщина убирает, я подумала: "Вот кем мне надо быть. Это максимум на что я способна". Но, наверное, все актёры проходят через это. Мы не просто хотим быть профессионалами... Мы обязаны ими быть.
Как-то я сказала Ли Страсбергу (моему учителю), что волнуюсь. И он ответил: "Когда перестанешь нервничать, можешь бросать это дело. Именно нервозность говорит о чувствительности."
А ещё актёрам приходится постоянно бороться с застенчивостью. Гораздо чаще, чем вы можете себе представить. Зрители считают, что мы просто выходим и играем. На самом деле это настоящая борьба. Я ужасно застенчивый человек. И мне постоянно приходится с собой бороться.
Актер - это не машина, независимо от того, как настойчиво нас в этом убеждают. Творчество должно начинаться с человечности. Потому что человеку свойственно чувствовать и страдать. Ощущать счастье, боль, нервозность. Как и любому творческому человеку, мне хотелось бы лучше управлять собой... Например, режиссёр сказал: "Давай, прямо сейчас нужна одна слезинка", и она тут же у меня появилась.
Гете сказал: "Талант нуждается в уединении". И это действительно так. Существует потребность в одиночестве, которую большинство людей не осознают. Это как иметь свои секреты, которые ты открываешь всему миру только на мгновение, пока играешь. Но людям всегда мало. Всё хотят что-то от тебя получить.
Когда ты знаменит, все твои слабости преувеличены. Эта индустрия должна вести себя как мать, чей ребенок только что выбежал на дорогу перед машиной. Но вместо того, чтобы прижать ребёнка к себе, они начинают его наказывать. "Ты не имеешь права простудиться. Как ты вообще посмела заболеть?!"
Руководство всегда может простудиться, остаться дома и просто позвонить по телефону. Но как ты, актёр, смел подхватить простуду или вирус?! А ведь никто не чувствует себя хуже, чем тот, кто болен. Иногда мне так хочется, чтобы придумали комедию, где надо изображать больного с температурой и вирусной инфекцией.
Я не хочу появляться в студии только для муштровки. Это не имеет никакого отношения к искусству. Я сама хотела бы стать более дисциплинированной в работе. Но я здесь для того, чтобы играть, а не для того, чтобы меня наказывала студия! В конце концов, я не в военном училище. Ведь это искусство, а не завод.
Чувствительность, которая помогает мне играть, заставляет меня и реагировать. Актёр как чувствительный инструмент. Айзек Стерн хорошо заботится о своей скрипке. А если бы все начали прыгать на его скрипке?..
У многих людей есть действительно причудливые проблемы, о которых они не смеют никому рассказать. У меня тоже есть проблема: я опаздываю. Наверное, люди думают, что моё опоздание - это демонстрация высокомерия. Но всё наоборот. Я не могу жить в американской спешке, когда идёшь и неосознанно торопишься, хотя на это нет причины.
Я хочу быть готовой и хорошо выступить, выложиться по максимуму. Многие приезжают вовремя и ничего не делают, просто сидят и болтают о жизни. Гейбл сказал обо мне: "Когда она на месте, она на месте. Полностью! И готова работать."
Я была польщена, когда меня попросили выступить на дне рождения президента в Мэдисон Сквер Гарден. Когда я вышла, чтобы спеть "С днем рождения", воцарилась тишина. Если бы на мне была комбинация, я бы решила, что она задралась. Я подумала: "Боже, а вдруг меня совсем не слышно?!"
Такая тишина, исходящая от людей, согревает меня. Это похоже на объятия. И ты думаешь: "Клянусь Богом, я спою песню ради этих людей, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни." Помню, когда я повернулась к микрофону, я посмотрел вверх и назад, и подумала: "Вот где я была бы, если бы заплатила пару долларов за вход... Сидела бы где-то там наверху, под одной из этих стропил, рядом с потолком."
После этого устроили прием. Я была со своим бывшим свёкром, Исидором Миллером. Наверное, при встрече с президентом я сделала что-то не так. Вместо того, чтобы сказать: "Как поживаете?" Я ляпнула: "Это мой бывший свёкр, Исидор Миллер".
Он был иммигрантом, и я решила, что это будет одно из самых больших событий в его жизни. Исидору было лет 80, и я подумала, что он сможет рассказывать об этой встрече своим внукам. Мне стоило сказать: "Здравствуйте, господин Президент", но я уже спела песню... Так что, надеюсь, никто ничего не заметил.
У славы особое бремя, и я честно об этом говорю. Я не против такого бремени, как быть гламурной и $ек$уальной. Но то, что с этим связано, может быть обузой. Красота и женственность вне возраста, их нельзя создать искусственно. Гламур тоже нельзя "смастерить". Он исходит из женственности.
Я думаю, что $ек$уальность привлекательна только тогда, когда она естественна и спонтанна. Именно в этом многие ошибаются. Кстати, должна сказать, мы все рождаемся $ек$уальными существами, жаль, что многие презирают и подавляют этот природный дар. Настоящее искусство как раз исходит из этого.
Все мои пасынки несли бремя моей славы. Порой они читали обо мне ужасные вещи. Я переживала, что это может им навредить и просила ничего от меня не скрывать. Говорила: "Лучше если вы спросите меня об этом прямо. Я отвечу на все ваши вопросы."
Я хотела, чтобы они знали о жизни, которая не похожа на их собственную. И рассказала им, что работала за пять центов в месяц, мыла по сто тарелок в день. Они поразились: "Ничего себе! Сто тарелок!". А я ответила: "А перед тем как вымыть, я их отскребала. Слава Богу, мне не пришлось их вытирать!"
Я так и не привыкла быть счастливой. Для меня это не что-то само собой разумеющееся. Меня воспитывали не как среднестатистического американского ребенка, потому что среднестатистический ребенок воспитывается в ожидании счастья. У меня этого не было.
Не думаю, что люди отвернутся от меня, по крайней мере, сами по себе. Мне нравятся люди. Публика меня пугает, но людям я доверяю. На публику может произвести впечатление пресса или разные "истории" от студии. Но мне кажется, что когда люди смотрят фильм, они могут сами сформировать своё мнение. Мы, люди, странные существа, но всё-таки оставляем за собой право думать самим.
Был момент, который должен был меня уничтожить. Когда мистера Миллера судили за неуважение к Конгрессу, исполнительный директор корпорации требовал, чтобы я раскрыла имена, иначе мне придёт конец. Я ответила, что горжусь позицией мужа и полностью его поддерживаю. Тогда мне сказали: "Всё, больше о тебе никто никогда не услышит."
Когда что-то заканчивается, приходит и некое облегчение. Правда, нужно начинать всё сначала. Но я верю, что у человека с хорошим потенциалом всё получится. Сейчас я живу работой и отношениями с людьми, на которых я могу положиться. Слава проходит. Я всегда знала, что она не постоянна. Хорошо, что она у меня была, но это не то, чем я живу."
***
Ещё хочу поделиться с вами очень интересным и редким видео. В нём вы можете услышать голос Мэрилин и отрывки из этого интервью. У неё очень милый заразительный смех. В видео есть кадры как её преследуют репортёры.
Друзья, на статьи с переводом уходит очень много времени, надеюсь, вы это оцените.))
Это авторский перевод. Прошу вас обязательно указывать источник при копировании или цитировании материала.
***
Первая статья о Мэрилин с воспоминаниями журналиста Ричарда Меримана здесь
А ещё вы можете посмотреть галереи с чудесными и довольно редкими фотографиями Мэрилин: они здесь, здесь и здесь
Пожалуйста, не забывайте, чтобы подготовить статью, нужно время, а чтобы поставить лайк, достаточно одной секунды.)
Спасибо, что дочитали статью и поставили лайк, это очень важно для развития канала. ❤️
Не стесняйтесь писать комментарии и подписываться на мой канал!