Звезда пленительного счастья.
История любви Марии и Сержа Волконских.
Часть 1.
Она никогда не была особенно привлекательной, - но известные писатели посвящали ей поэмы, а поэты - свои стихи. Ее общества искали многочисленные поклонники, - но она отправилась на каторгу вслед за человеком, которого в самом начале семейной жизни не особенно любила.
Мария была шестым ребенком в большой семье героя Отечественной войны 1812 года генерала Николая Раевского. С матерью, Софьей Алексеевной, с детства не сложилось доверительных отношений. Но вот отец обожал свою Мари. У его любимицы были жгучие карие глаза, широкие брови с восточным изгибом и темно-каштановые кудри. Особенно мила была очаровательная ямочка на подбородке: точь-в-точь как у отца. Высокая и стройная, Мари выступала величаво и вместе с тем грациозно. Уже с детства она превосходно пела и играла на фортепиано. От природы у нее был очень приятный голос. Как все дворянские дети того времени, они с братьями и сестрами находились на домашнем обучении; французские и английские гувернеры научили детей свободно изъясняться на иностранных языках. А вот с русской грамотой оказалось сложнее: до конца жизни Мария Николаевна писала исключительно на французском. При этом даже находясь в ссылке с мужем, она пыталась “подтягивать” свой русский. Правда, не очень успешно.
В двенадцать лет произошло знакомство с поэтом Александром Пушкиным, который к тому времени уже был весьма известен. Они часто гуляли по берегу моря в Кавказских Минеральных водах и в Крыму, пока поэт находился в южной ссылке. Молодой Пушкин даже не скрывал, что любуется Машенькой, играющей с волнами. Считается, что именно ей он посвятил следующие строки из первой главы “Евгения Онегина”: “Как я завидовал волнам, бегущим бурной чередою, с любовью лечь к ее ногам! Как я желал тогда с волнами коснуться милых ног устами”. Знакомство с Пушкиным произвело большое впечатление на юную Машеньку: поэт читал свои стихи на французском и русском, хвалил ее музыкальные таланты. Но дальше этого дело не пошло: Мария женской интуицией ощущала, что талантливый поэт ей не пара. И не потому, что Александр не нравился ей, - она чувствовала его ветреность и легкомыслие. В конце жизни в своих мемуарах Мария Николаевна напишет: “В качестве поэта он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которых встречал… В сущности, он любил лишь свою музу и облекал в поэзию все, что видел.”
Между тем Машеньке минуло 17 лет и наступила пора вылетать из семейного гнезда. Финансовые дела генерала Раевского к этому времени пришли в упадок и родители искренне считали, что удачная партия для замужества дочери сможет выровнять материальное положение семьи. Тем не менее, когда к Марии Николаевне посватался польский граф Густав Олизар, предводитель киевского дворянства, ее отец, генерал Раевский, ответил отказом. В своем письме к графу боевой генерал указал на “различия народности и религии”, разделяющие их семьи. Хотя, вполне возможно, отказ мог исходить и от самой Марии. Граф Олизар был вдовцом, на попечении которого были малолетние сироты, и Раевские не очень хотели, чтобы их дочь стала нянькой для чужих детей. К тому же Мария Николаевна была уже в том возрасте, когда могла выбирать себе спутника по душе. Дом Раевских посещали известные люди: политические деятели, заслуженные военные, поэты и музыканты. Но девушка явно не спешила с выбором и слушала свое сердце. Так, на одном из музыкальных вечеров, регулярно устраиваемых в доме Раевских, она увидела Сержа Волконского. Молодой человек был высок и строен, взгляд больших серых глаз проникал, казалось, в самую ее сущность. Греческий профиль с горбинкой, светлые бакенбарды и непослушно торчащие вихры русых волос. К тому же молодой князь обладал даром убеждения и был прекрасным рассказчиком: вокруг него всегда толпилось множество народа. Интересный факт: звание генерала Серж Волконский получил всего в 24 (!) года, став самым молодым генералом в России.
Чтобы вкратце дать характеристику Сергею Волконскому, можно привести следующий эпизод из записок его современницы, писательницы Анны Хомутовой. Вскоре после окончания Отечественной войны 1812 года она с друзьями посещали театр в Санкт-Петербурге. Неожиданно к ним в ложу вошел Серж Волконский, флигель-адъютант императора. Он был в простой армейской шинели, что являлось нарушением этикета: приближенные императора должны были носить на выход мундир, украшенный эполетами и всеми знаками отличия. Удивленные обитатели ложи попросили князя снять шинель; он долго и смущенно отнекивался, но потом уступил просьбам и скинул шинель. Перед изумленными зрителями предстал мундир, весь обвешанный звездами и орденами, сверкающими, словно солнце...
Перечислять военные заслуги молодого князя займет не одну страницу; достаточно сказать, что он был тяжело ранен пулей в бок в битве русской армии с французами при Прейсиш-Эйлау, за участие в которой получил золотой крест. Кстати, после лишения всех наград и ссылки на каторгу по наступившей спустя тридцать лет “амнистии декабристов” он просил государя вернуть эту награду, а также Георгиевский крест. За все время своей службы Волконский получил более 34 орденов и наград, но эти были для него самыми памятными. Император Александр II данную просьбу удовлетворил.
Но вернемся к истокам службы Сержа Волконского. Едва оправившись от ранения при Прейсиш-Эйлау, восемнадцатилетний поручик кавалергардского полка участвует в боях при Гутштадте и Фридланде (Восточная Пруссия). Генерал Беннигсен докладывал, что его адъютанты Лопухин и Волконский “посылаемы были от меня с разными приказаниями, которые исполняли под ружейными и картечными выстрелами с особенною расторопностью и рвением”. Вскоре после этого Волконского наградили золотой шпагой с надписью “За храбрость”. Такая награда не могла изыматься у приставленного к ней даже в случае судимости по тяжелым статьям (вспомним, что по делу декабристов Волконского сначала приговорили к казни через отсечение головы, но затем приговор заменили на каторгу). Во время следующей, турецкой компании, в штыковой атаке Сергею Волконскому выбило все передние зубы, поэтому он, как и многие другие боевые офицеры того времени, до конца жизни носил накладные. Что, между прочим, часто ставят ему в вину, якобы, стареющий вояка с накладными зубами посватался к молодой девице Раевской. Отнюдь. Можно с уверенностью утверждать, что боевые заслуги князя наоборот, лишь подогревали бесконечное уважение и любовь к нему жены. О честности и скромности юного генерала свидетельствует тот факт, что в период наполеоновских войн генералы Беннигсен и Винцингероде часто поручали своему адъютанту составление списков офицеров для представления к наградам, но своей фамилии Волконский в них никогда не указывал...
Как вспоминал позже Сергей Волконский, задолго до официального предложения руки и сердца он являлся поклонником Машеньки. Будучи частым гостем на их музыкальных вечерах, стоял, прислонившись спиной к белой колонне зала, не сводя с девушки глаз, пока она воодушевленно играла на рояле. Когда же, наконец, красавец и блестящий боевой офицер решился посвататься к молодой Раевской, то она с восторгом (а не вынужденно, как утверждают некоторые биографы) приняла это предложение. На свадьбу Серж Волконский подарил своей супруге кокошник и изумрудный гарнитур с колье, а также карету, покрытую настоящим золотом. Кстати, спустя какое-то время после ареста князя его свекор пытался продать карету, но так и не смог найти покупателя: так дорого она стоила. Всю дальнейшую совместную жизнь Волконский обожал и баловал свою жену: дарил ей подарки (даже находясь в ссылке), оказывал бесчисленные знаки внимания и т.д. Об этом можно прочесть в мемуарах и воспоминаниях их детей и потомков.
Отгремела свадьба; медовый месяц молодожены решили провести в Гурзуфе. Через три месяца после венчания невеста забеременела, и, поскольку беременность сопровождалась сильным токсикозом, Сергей поселил ее в их доме в Одессе, где она могла купаться и поправлять свое здоровье, а сам между тем вынужден был вернулся в штаб армии, который располагался в центральной Украине. Осенью 1825 г Волконский перевозит Марию к себе в Умань в возглавляемую им пехотную дивизию, но спустя короткое время едет в Тульчин, где находится штаб 2-й армии. Из Умани Мария пишет своему мужу письма: “Не могу тебе передать, как мысль о том, что тебя здесь нет со мной, делает меня печальной и несчастной, ибо хоть ты и вселил в меня надежду обещанием вернуться… это было сказано тобой лишь для того, чтобы немного успокоить меня, тебе не разрешат отлучиться. Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать все, чтобы я смогла приехать к тебе, если решено, что ты должен оставаться на своем посту”. Судьба жены военного предполагала кочевую жизнь и постоянные отлучки мужа по службе, к чему юная Волконская, ни разу не выезжавшая до замужества даже в столицу, привыкла далеко не сразу.
Незадолго перед родами Волконский отвез жену в имение ее родителей Бовтышку, где она и родила своего сына-первенца Николеньку. О революционных событиях декабря 1825 года Мария не подозревала ни сном ни духом, и об аресте мужа ей долго не говорили. Роды были тяжелыми; вскоре после них молодая княгиня впала в родильную горячку (так раньше называлось воспаление мозга у рожениц). Дальнейшие два месяца жизни совершенно выпали из ее памяти. Едва придя в себя и узнав об аресте мужа по подозрению в подготовке восстания, она пишет ему: “Я узнала о твоем аресте, милый друг. Я не позволяю себе отчаиваться… Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света, если это понадобится, - не сомневайся в этом ни минуты, мой любимый Серж. Я разделю с тобой и тюрьму, если по приговору ты останешься в ней”.
Продолжение следует...