Проза Франца Кафки известна своей фантасмагоричностью и меланхоличной атмосферой. Чтение художественных произведений Кафки порою способно вызвать настоящий экзистенциальный ужас! Австрийскому писателю отлично удавалось передавать в своих текстах ощущение потерянности и безысходности. Читатель ощущает всю мерзость бесправного положения Грегора Замзы, обреченность Йозефа К., попавшего в западню бесчеловечной бюрократической машины, и потерянность К., заплутавшего в сюрреалистичном лабиринте странного замка. Но откуда у Кафки такое мастерство в передаче всех этих неприятных состояний?
Во многим дело состоит в собственном мироощущении Кафки. В дневниках писателя мы наблюдаем его потерянность, слабость, его тоску и неприкаянность. Он часто ощущал себя лишним в этом равнодушном мире, метался и прятался. Но даже в таком мрачном состоянии описывал свою жизнь образно, точно, с невероятной искренностью.
Дневники Кафки – настоящий кладезь высказываний, точно описывающих душевное состояние человека, переживающего не лучшие времена. Если вы не находите слов, чтобы описать свою апатию, меланхолию или головную боль, то они точно найдутся у Кафки!
Апатия:
Я словно из камня, я словно надгробный памятник себе, нет даже щелки для сомнения или веры, для любви или отвращения, для отваги или страха перед чем-то определенным или вообще, — живет лишь шаткая надежда; бесплодная, как надписи на надгробиях.
15 декабря 1910 года
Слабость:
Я слаб, как прежде и всегда. Такое ощущение, будто меня связали, и одновременно другое ощущение, будто, если бы развязали меня, было бы еще хуже.
21 декабря 1910 года
Усталость:
С таким телом ничего не добьешься. Я должен буду свыкнуться с его постоянной несостоятельностью. Последние ночи, полные кошмарных сновидений, но длящегося лишь минуты сна, меня сегодня утром настолько выбили из колеи, что, кроме лба своего, я ничего не ощущал, мое нынешнее состояние настолько далеко от хоть сколько-нибудь выносимого, что из одной лишь готовности к смерти я охотно свернулся бы в клубок с деловыми бумагами в руках на цементном полу коридора. Мое тело слишком длинно и слабо, в нем нет ни капли жира для создания благословенного тепла, для сохранения внутреннего огня, нет жира, которым мог бы иной раз подкрепиться измотанный потребностями дня дух, не причиняя вреда целому.
22 ноября 1911 года
Перевозбуждение:
Какой чудовищный мир теснится в моей голове! Но как мне освободиться от него и освободить его, не разорвав. И все же лучше тысячу раз разорвать, чем хранить или похоронить его в себе. Для того я и живу на свете, это мне совершенно ясно.
21 июня 1913 года
Надежда:
Не отчаиваться, не отчаиваться и по поводу того, что ты не отчаиваешься. Когда кажется, что все уже кончено, откуда-то все же берутся новые силы, и это означает, что ты живешь. Если же они не появляются, тогда действительно все кончено, и притом окончательно.
21 июля 1913 года
Отчаяние:
Мучительное утро в постели. Единственным выходом мне казался прыжок из окна.
15 августа 1913 года
Оцепенение:
Кто даст мне избавление? И эта стесненность внутри меня, этот мрак, сквозь который ничего не видно. Я подобен живой решетке, решетке, которая еще стоит, но вот-вот упадет...
8 апреля 1914 года
Самообесценивание:
Я разбит, а не окреп. Пустой сосуд, еще целый, но уже погребенный под осколками, или уже осколок, но все еще под гнетом целого. Полон лжи, ненависти и зависти. Полон бездарности, глупости, тупости. Полон лени, слабости и беззащитности.
6 августа 1914 года
Болезненные воспоминания:
Рана так болит не потому, что она глубока и велика, а потому, что она застарелая. Когда старую рану снова и снова вскрывают, снова режут то место, которое уже множество раз оперировали, — вот это ужасно.
19 сентября 1917 года