В этом эссе я хочу посмотреть на романтизацию употребления алкоголя в творчестве Эрнеста Хемингуэя и провести параллель с популяризацией курения марихуаны на примере альбома Фрэнка Оушена Blonde
Примечание: я резко против употребления чего-либо, что вызывает зависимость. Статья исключительно философско-культурологическая.
Я помню такой эпизод: мы с женой только приехали из Таллина в Ригу, заселились в какой-то семейный отель в отдалении от центра, успели ухватить парковочное место, и собрались идти на прогулку, но меня не отпускала тревога: на следующий день мы должны были выехать в Клайпеду, много часов езды не пойми зачем, а потом полсуток назад в Петербург. И в какой-то момент подсознание подсказало, как разрубить этот узел, как вырваться из пут и освободить себя от ловушки, в которую сам себя загнал. Всё оказалось просто: отменить бронь там, продлить здесь и получить пару дней отдыха, получить возможность насладиться покоем и теплым маем. Не шучу, один из самых счастливых моментов... и нас несло на центральную площадь, и мы утопали в свете и северной весне. Сесть на террасе кафе и взять пива, отпраздновать победу. Золотое пиво. И первый глоток концентрата свободы. Лучшее, что может быть в жизни.
Или так кажется.
Мы все движимы нарративами — в силу ограниченной природы нашего восприятия, мы не способны уловить всего многообразия и сложности жизни. И это не относиться к древним практикам и идеям о «майа» и прочим теням в пещерах, это вполне принятый консенсус в современной философии науки, как нечто среднее между «субъективизмом» и «субъективизмом». Сознание = язык, а язык предполагает нарративизацию, то есть определение ценностной структуры (то, что важно) и импульсов (зачем), не будем вдаваться в сложные рассуждения о биологии и генетики языка, нам это не нужно здесь. Вопрос в другом: как мы думаем, что мы думаем?
Я хотел бы проанализировать свой опыт принятия нарратива «пить — это круто» на веру, и с последующей деромантизацией «курить марихуану — это круто». Не буду заострять внимание на физиологической зависимости — кажется логичным, что она произрастает из психической, но в первую очередь из нарратива… Очень сложно убедить человека заниматься тем, что убьёт его, не заворачивая это в текст. Например, героин — он прошёл путь от лекарства и «улучшенной» версии морфина; грязи джаза (см. альбом Майлза Дэвиса «Параферналия»), гламура рока (сидели и Пол Маккартни и Эрик Клэптон и прочие), периферии и маргинальности, до новой эпидемии (пускай это и не совсем героин, но опиоды) «терапевтических» наркотиков. Всё равно каждую итерацию метафора «героин = рабство и смерть» заменялась на иную.
Алкоголь, несомненно, занимает такое место в культуре, что ученые задаются вопросом зачем было нужно сельское хозяйство: чтобы производить хлеб или пиво? Некоторые утверждают, что в нас есть потребность в изменённом сознании и указывают на животных, которые потребляют забродившие фрукты и пьянеют (см. Ссылки на видео в комментарии). Также не стоит забывать о жизненной необходимости, которую потом заключили в культуру: алкоголь убивает патогены, и для многих потреблять воду можно было только в составе алкогольных напитков (вроде как в Англии даже дети пили пиво по этой причине, а уж то, что английским морякам полагался ром для смешивания с водой, неоспоримый факт). Да и прямое медицинское использование алкоголя, начиная с вермутов и настоек (не путать с настоем), заканчивая Гиннесом, который выписывали беременным женщинам как источник железа (рекламная кампания «My Goodness, My Guinness, или факт, что некоторый виски, например, Laphroaig, продавался в аптеках США во времена Сухого закона). Не стоит забывать об эстетическом, классовом и колониальном эффекте. Например, всеми любимый IPA был результатом колониальной политики Великобритании и необходимостью транспортировать эль и презервировать его огромным количеством хмеля; или портвейн, который британцы создали в Португалии из-за того, что Франция перекрыла поставки сотерна. Любопытна версия, почему в России не было исторического выдержанного алкоголя, вроде как потому, что не было нужды в длительных транспортировках в бочках, в отличие от брэнди или виски.
В общем, алкоголь с нами очень давно, настолько, что не нужен специальный нарратив, что оправдать его потребление. Когда я думаю о своём пристрастии, то вспоминаю, как в детстве даже не было мысли не пить. Курить — другое дело, никто не говорил, что курить можно, это уже было как-то периферийно, но вот с алкоголем идея была такая: вот вырастешь, тогда будешь. Не возникало мысли, что это необязательное условие и прожить возможно и без спиртного. Я даже не буду упоминать особое состояние позднесоветского алкоголизма и кризиса маскулинности.
Вся литература пропитана алкоголем. Почти везде обещают некоторое особое настроение и эффект. Например, Хэмингуэй и его «Праздник…»
«Пиво оказалось очень холодным, и пить его было необыкновенно приятно.
Картофельный салат был хорошо приготовлен и приправлен уксусом и красным
перцем, а оливковое масло было превосходным... После первого жадного глотка пива я стал есть и пить не торопясь... Я собрал хлебом все масло и весь соус и медленно потягивал пиво, но оно уже не было таким холодным, и тогда, допив его, я заказал поллитровую кружку и смотрел, как она наполнялась. Пиво показалось мне холоднее, чем прежде, и я выпил половину.»
Кажется, что это и есть жизнь, кажется, что у твоего дня есть цель — выпить пива. Переждать рабочую неделю и выпить больше в пятницу, поехать в отпуск и пить каждый день, изучать мир посредством этанола. Связывать вдохновение и выпивку… «Пиши пьяным, редактируй трезвым» — говорил Хэм, но забывал добавить, к чему это ведёт. «Опьянение = креативность» — помню, как жил по этой метафоре, думал, что мне помогает сочинять и творить, хотя со стороны представляю, что выглядел как алкоголик.
Параллельно где-то на краю сознания мельтешил новый нарратив, который я подсмотрел на сайте Гарвардской медицинской школы. В разделе «алкоголь» предлагались различные мнения возможной пользе того или иного алкоголя, но в конце было одно ключевое предложение: «Если вы никогда не пробовали, нет ни одной причины начинать.»
Просто и неказисто, и хоть пройдет пару лет, прежде чем я возьму на вооружение эту максиму и пойму, что нет ни одной причины пить, но зерна нового нарратива будут посеяны, как когда-то Хемингуэй, Флеминг и его Джеймс Бонд, вся мощь маркетинговых отделов алкогольных компаний (в одной из которых я сам работал параллельно с учебой в аспирантуре и сам продавал разные красивые нарративы, чуть ли не «алкоголь полезен для здоровья», хотя тут меня поправили) проложили дорожку для упоения алкоголем.
«Фиеста» Хэмингуэя. Послевоенный Париж. Больные и бедные люди. Потерянное поколение, которое ищет утешения в танцах, драках, шампанском и коктейлях, хотя и в самом тексте чувствуется некоторое отрезвление, например в самом конце романа, когда Брет просит Джейка не напиваться, но всё равно складывается впечатление, что они просто не мог не пить, и что это их рок, их камень, который они безнадёжно толкают на вершину.
Любопытно, что уже это определение «потерянного поколения» тоже вышло за пределы оригинального контекста. Как-то моя бабушка сделала замечания подросткам, которые громко ругались матом во дворе, точнее она их спросила, зачем так говорить, на что один нашел причину в том, что «мы потерянное поколение», видимо по аналогии с поколением 1890-1910 — те не могли не пить, эти тоже не могут не сидеть в Тик-Ток.
О Фрэнке Оушене и новой волне популяризации наркотиков поговорим в следующей статье