«Не жить и сохраняться, а сгорать и исчезать, прекрасно пламенея, озаряя своим исчезновением золотое небо. (Так идем мы через мост)»
Б.Поплавский. Из дневников 1928-1935 гг.
Поэт и прозаик Борис Поплавский был своего рода «рок-звездой» первой волны русской эмиграции. Талант, эксцентричное поведение, наркотики, ночная жизнь, ранняя смерть от передозировки. Казалось бы, стандартный набор прожигателя жизни.
Однако все эти девиации были не проявлением «испорченности натуры» или сознательной установкой на эпатаж ради известности и коммерческого успеха, а реакцией на социальную и историческую реальность, частью которой он оказался.
Борис Поплавский родился в Москве в 1903 году. Дата и место рождения сразу вписали его в поколение, которое сам он позднее назовет «поколением наказания», а литературоведы окрестят «незамеченным». Революция, гражданская война, эмиграция смяли жизнь многих его сверстников. Поплавский лавировал между теми же айсбергами и в 17 лет начал жить с нуля в среде Русского Зарубежья.
«Он нигде не работал и был еще беднее меня, и болен тою же болезнью. Те же чувства его мучили: комплекс эмигрантской отверженности, унижение, бедность, ужас перед миром, неудовлетворенная жажда любви, беспричинное невыносимое беспокойство, беспричинное отчаяние, безумное ожидание „встречи с Богом“, но только он переживал все это с удесятеренной силой. Это делало его неспособным жить, несмотря на страстную жажду жизни».
Это цитата из романа «Отверженные» Владимира Варшавского — еще одного представителя поколения «незамеченных». В психологическом портрете героя сразу узнается Поплавский. Главная подсказка тут — «безумное ожидание “встречи с Богом”». В дневниках, письмах, публицистике, прозе, поэзии Поплавский постоянно выстраивал свои отношения с Богом: через разговор, спор, вызов, приятие и отторжение. Бог был для него главным собеседником, главным оппонентом, главным мерилом и точкой отсчета. Через Него он пытался нащупать и понять себя самого, свой личный путь и путь всего поколения молодых эмигрантов.
«Попытайся дать почувствовать, как тебя мучает Бог, как ты Его ненавидишь за это, как античное животное, за которым охотится сильнейший его, как травит тебя Бог в своем мифологическом болоте, как преследует, тяжело дыша, а когда загонит тебя слишком далеко, как тихо зовет пастушечьей свирелью своей на медном закате расплаты... Потому что Бог жадно нюхает твой нестерпимый козлиный запах, восхищаясь глубиной зла в тебе, зная, что когда он превратит тебя в человека, дикая сила твоих пороков превратится в великолепное сияние твоей доблести. Он знает это, ибо ты долго Ему сопротивлялся».
Дневник. Февраль, 1934 год
Разговор о Боге для Поплавского часто смыкается с разговором о смерти. Смерть — не конец, а ключевое изменение в жизни человека, переход к новому состоянию. В ней скрыт завораживающий Поплавского потенциал становления, движения и изменения. И в этом она сродни музыке:
«(...) музыка в мире есть начало чистого движения, чистого становления и превращения, которое для единичного, законченного и временного раньше всего предстоит как смерть. Принятие музыки есть принятие смерти, оно, как мне кажется, посвящает человека в поэты».
Дневник. 15 марта 1929 года
Все молодые поэты по Поплавскому не только отмечены печатью принятия смерти, но и «затронуты „ядом“ мистики». Они находятся в постоянном религиозном искании, которое опять же приводит их к размышлениям о конечности земной жизни и тем сценариям, которые открываются или не открываются за этой чертой. Неудивительно, что смерть становится основным вопросом их литературного творчества.
Но не только мистические настроения делают тему смерти актуальной для всех младоэмигрантов. Сам опыт эмиграции — опыт ежедневного пограничного состояния, в котором они не понимают, как жить. Выписанные из российской действительности и не вписавшиеся в действительность чужой страны молодые литераторы чувствовали себя изъятыми из жизни.
Поплавский, размышляя о ситуации, в которой оказался он и всё «незамеченное поколение», мучился вопросм: как нужно жить, чтобы остаться человеком и быть литератором в эмиграции? В своей статье «О мистической атмосфере молодой литературы в эмиграции» он сформулировал ответ:
«Как жить? — Погибать. Улыбаться, плакать, делать трагические жесты, проходить, улыбаясь, на огромной высоте, на огромной глубине, в страшной нищите. Эмиграция — идеальная обстановка для этого».
Гибель виделась ему как единственная возможность реализоваться, единственное обещание будущего для своих стихов:
«Именно если эмиграция погибнет, то только умирая, исчезая, расточаясь, она сможет допеться, голос ее может зазвучать в веках золотых. Ибо только все умирающее поет в духе».
Дневник. 15 марта 1929 года
Но, размышляя о гибели, Поплавский вряд ли подразумевал самоубийство. Точнее вряд ли видел в нем какую-либо необходимость. Окружающая его повседневность итак стремительно гнала это поколение к смерти: от голода, физических и душевных болезней, а потом и от геноцида.
Размышляя о роли выпавших ему и всем младоэмигрантам страданий, об оправдании постоянной неблагополучности и униженности, Поплавский обращается к фигуре Христа — главного страдальца христианского мира. В нем он находит утешение и объяснение своего «крестного пути»:
«Христос агонизирует от начала и до конца мира. Поэтому атмосфера агонии — единственная приличная атмосфера на земле».
или
«Христос, Сократ и Моцарт погибли и сиянием своего погибания озарили мир. Ясно, что удаваться и быть благополучным — греховно и мистически неприлично».
и дальше:
«(...) может быть, даже и духовно погибать необходимо — агонизировать нравственно».
Алкоголь, женщины, наркотики были той самой нравственной агонией, продолжением все тех же поисков смысла жизни и оправдания страданий.
Поплавский умер 9 ктября 1935 годав Париже от передозировки наркотиков вместе со своим недавним знакомым Сергеем Ярхо. Не известно, было ли это самоубийство или трагическая случайность.
«И все-таки, если заглянуть хоть немного глубже, становится ясна ужасная внутренняя неслучайность этого несчастья, как будто случайного. Быть может, случайно даже то, что оно произошло именно в такой-то день и час, именно с Поплавским, из-за проклятого героина. Но совсем не случайно то, что оно вообще произошло в молодой литературной среде, в среде эмигрантского Монпарнаса. Чего-то в этом роде, какой-то вообще катастрофы, не только можно, но и нужно было ждать».
В. Ходасевич
текст:
Полина Проскурина-Янович