Тема отношений полов неожиданно вновь дала о себе знать. Очередную «корку отмочила» Гуля на этот раз на уроке истории у Максима Петровича. Тот замещал их заболевшую «историчку» и на повторительном уроке по древней истории Руси, неожиданно заговорил о святых Петре и Февронии Муромских как примере праведной жизни древнерусской семейной пары.
У него в отличие от Иваныча была несколько другая манера преподавания и ведения урока. Более спокойная, без неожиданных взрывов и парадоксальных переходов от одного к другому, но и более, что ли, «проникновенная» и методически выдержанная. Повествуя о развитии отношений князя Петра и простой крестьянки Февронии, он неспешно прохаживался вдоль доски, помогая своему рассказу жестикуляцией и риторическими вопросами.
Он подробно рассказал о развитии их – князя и простой крестьянки - отношений, о том, как заболевший князь пообещал жениться на простолюдинке, но когда та его исцелила, отказался, снова заболел, наконец, выполнил обещание…
Уже по ходу рассказа Гуля стала вставлять разного рода саркастические и сексуально-заточенные шпильки, которые едва не выводили из себя Максима Петровича. Гневаясь, он начинал запинаться в рассказе, ерошил себе волосы на бороде, а жесты и движения становились скованными и неестественными.
Срыв произошел, когда Максим Петрович уже заканчивал свое повествование о том, как умерших одновременно Петра и Февронию, которые к тому времени приняли монашество, положили, естественно, в разных гробах, но они чудесным образом раз за разом оказывались в одном гробу…
- Надо же, - глумливо изрекла Гуля, искривившись нижней половиной своего жирного лица, - он ее и в гробу трахал…. Во - некрофил конченный…
И тут Максим Петрович сорвался: он выволок Гулю из класса за двери и там дал ей по лицу увесистую пощечину. Кроме сидящих за первыми партами этого никому не было видно, однако соответствующий громкий звук после матерного восклицания Гули говорил сам за себя.
К удивлению всего класса дальше произошло то, что труднее всего было предположить заранее. За дверьми раздался…. хохот Гули. Жутко-скрежещущими «ведьмиными» обертонами он звучал на весь этаж, ворвался в класс, заставив замереть сердца всех ее одноклассников от какого-то дьявольского и в то же время восхитительно-сладостного «благоговения». Благоговения перед смелостью и «обезбашенностью» Гули и ее беспримерной нестандартностью и непредсказуемостью.
Затем «классуха» Острога (Острожная Светлана Альбертовна) увела Гулю на «сеанс психотерапии» к завучу Сирене (Сирине Борисовне Глобиной), а вернувшийся в класс Максим Петрович своим «невменяемым» видом поневоле заставил всех сохранять благоговейно-гробовое молчание. И только, когда он, вышед наружу, стал запирать класс, одиннадцатиклассники, с трудом выходя из оцепенения, все-таки дали знать о своем существовании.
- Максим Петрович, мы же здесь…. Мы здесь!.. – почти прокричала Саша Сабадаш, заставив того заглянуть обратно в класс все с тем же трудно определимым «невменяемым видом», как будто тот плохо понимал, где он сейчас находится.
Народ сразу же как по команде задвигался и, похватав книги и сумки, стал пробиваться к выходу. Все торопились выйти из кабинета, словно он был зачумлен или им угрожала невидимая смертельная опасность. Даже выражения лиц у многих учеников, особенно учениц, носили на себе печать опасности и страха. Только Гунина и Макалов, выходя одними из последних, явно едва сдерживали улыбки. Гунина, изогнувшись своим непропорциональным телом, даже придерживала идущего впереди Славунчика. Мол, куда летишь – подожди, может, еще что будет интересное…
Максим Петрович вошел обратно в класс, когда там остались только одни массовцы. Он подошел к столу, зачем-то поворошил лежащий на нем журнал – открыл и вновь закрыл его. Потом снова сделал несколько шагов по направлению к двери и снова вернулся к учительскому столу. Следующим объектом манипуляций стала лежащая рядом с журналом ручка, которую он безрезультатно пытался вставить в одну из ячеек специальной «ручечницы», сделанной в виде ежа со специальными отверстиями на спине. Ручка почему-то никак не хотела входить туда и раз за разом падала на стол с каким-то жалобным, словно жалующимся звуком.
После четвертой или даже пятой неудачной попытки Максим Петрович вдруг, схватив ее обеими руками, сломал и швырнул вглубь класса. Обломки зашуршали по полу, как будто удовлетворенные наступившей развязкой, сам же Максим Петрович, искривив лицо мучительной гримасой, упал на стул и зажал голову руками.
- Максим Петрович, успокойтесь!.. Это же получилось так…
Это Саша первая подойдя ближе других массовцев, попыталась его утешить, так, впрочем, и не доведя своей мысли до конца.
- Максим Петрович, все хорошо. Гуля совсем распоясалась… Все правильно вы сделали, - это уже Люда подключилась к утешению.
Они с Сашей подошли к Максиму Петровичу почти вплотную. Чуть сзади них у парт стояли, замерев в нерешительных позах, Спанчев с Митькиным. Найчоров продолжал сидеть на своем месте за второй партой в первом ряду стоящих ближе к окнам парт.
- Максим Петрович, с кем ни бывает?..
Это Саша, наконец, сформулировала свою мысль, слегка, как будто боязливо, прикоснувшись к неестественно изогнутому плечу Максима Петровича.
- Со мной!.. – вдруг выдохнул тот, резко подняв голову вверх. – Со мной!..
Максим Петрович выглядел действительно одновременно и жалко, и устрашающе. В глазах его стояли слезы, уже потихоньку пропитывающие морщины, собравшиеся вокруг глаз мучительной гримасой. А перепутанные волосы головы и бороды придавали его виду какой-то слегка безумный оттенок…
- Ребятки, я же впервые…. Ты подумай только!.. Я же впервые ударил… (Он тут искривился еще сильнее.) Я же впервые ударил ученика…. Даже не ученика…. Ученицу…
И голос его задрожал, балансируя где-то на последних гранях перед плачем или даже рыданием.
- Да их всех надо!.. Всех надо – бить, уничтожать, резать, взрывать…. Всех, всех и всех и без всякой жалости…
Глухой голос прозвучал из глубины класса и своим жутким внутренним напряжением непроизвольно заставил всех обернуться. Это был голос Марата. Он по-прежнему сидел на своем месте, только подавшись вперед телом и навалившись им на сложенные в замок руки.
- Всех, всех, всех, всех, безусловно!..
Эти последовательные «всех» с каждым разом еще глуше и напряженнее звучали из невидимого за сцепленными кулаками рта Марата. Больше всего обескураживала непонятная и какая-то явно неадекватная ситуации звучащая в его словах злость. Уставившийся на него, народ оказался как бы между «двух огней» и совсем потерялся. Люда хотела что-то сказать, но так и застыла со слегка приоткрытым ртом. Даже Спанч всегда готовый откомментировать остроумным образом любую ситуацию, похоже, не нашелся, как отреагировать.
Удивительным образом, но именно эти слова подействовали на Максима Петровича успокоительным образом. Он как-то сразу обмяк за учительским столом, потом глубоко вдохнул и, смахнув уже готовую сорваться с ресницы каплю, сказал:
- Нельзя так, Маратик…. Бить нельзя…. Мы же посланцы, понимаешь?.. Мы же посланцы на этой земле – посланцы добра.
- Посланцы добра должны биться с посланцами зла. Бить их и убивать!.. – не сдавался Марат.
Максим Петрович еще раз глубоко вздохнул и от этого слегка приподнялся за столом.
- У посланцев добра и зла не может быть одинаковое оружие, Марат. Убийство – это оружие посланцев зла…
Он уже явно приходил в себя и оказывался способным к осмысленному разговору и даже дискуссии.
- Нет!.. Когда мы воевали с Гитлером, у нас было одинаковое оружие…. Нет, разное, безусловно, но результат его был один и тот же – смерть и убийство. И сейчас тоже…
Марат тоже вздохнул после этих слов, как бы остановившись перед какой-то тайной, которую он при всем желании не мог бы сейчас сказать. Похоже, он тоже несколько «спустил пар», на его лице даже появилось несколько виноватое выражение, как будто ему было слегка неловко за его вырвавшуюся наружу злость.
Максим Петрович неожиданно улыбнулся. Правда, его улыбка выглядела совсем вымученной и кислой, но это был явный прорыв из того состояния «невменения», в котором он совсем недавно находился. Он обвел всех массовцев совсем уже растроганными глазами и сказал:
- Спасибо вам, ребятки, спасибо!.. Не знаю, как другие…, как других, но меня вы действительно утешиваете… (Он даже колыхнулся толчком внутреннего смеха за корявость слова.) Спасибо… Маратик, а мы все посланцы одного…. Мы ведь учителя, настоящие и будущие, значит, и сражаться будем вместе и с одним оружием…
Это уже было второе упоминание Максима Петровича о посланцах, но он и на этот раз не обратил внимание, как массовцы (кроме Марата) переглянулись друг с другом на эти слова.
(продолжение следует... здесь)
начало романа - здесь