Две машины стукнулись друг о друга. Несильно. Несколько вмятин. Мужчины вышли поговорить. Разговор любезностью не отличался. Было горячо, воинственно и грубо.
В одной из машин сидел паренек. Лет двадцати. А в другой – девочка. Ей лет восемнадцать.
Они тоже вышли на дорогу. Только не ругаться. Они смотрели друг на друга. Наваждение какое-то. Паренек тайком от папы попросил у девочки телефон.
Это случилось сорок лет назад. И тогда сотовых не было. Девочка – тоже тайком от своего папы – написала на клочке телефон. И приписала, когда лучше позвонить.
Конечно, «приличные» девочки так не поступают. Но что делать? Это же наваждение. Они стояли и пожирали друг друга глазами, пока их папы кричали и ругались.
Молодые люди, конечно, встретились. А любовь оказалась настоящей. Любовь с первого взгляда.
На свадьбе и после свадьбы в двух семьях любили вспоминать аварию. Говорили, что так распорядилась судьба.
Поэтичность этой истории не в аварии. Главным образом все-таки в любви. Потому что чувство не остывало с годами. Не охладевало. В такое верится с трудом. Потому что деградация чувства, а затем его утрата более привычны людям. И не только современным. Поживут – и обыденность тут как тут. По словам Маяковского, «любовная лодка разбилась о быт». Такое случается. Но не у них. Чувство оставалось ярким и сильным.
Родились мальчик и девочка. Дети выросли, улетели в свою жизнь. А родители остались одни – в своей старой квартире. Несколько лет счастливой совместной старости. Это когда вдвоем и только вдвоем. Впрочем, какой старости?
О счастливой любви трудно рассказывать. Потому что такая любовь внешне бессобытийна. Живут и живут. У такой любви все события происходят во внутреннем плане, скрытом от чужих глаз. Чувство может усложняться, приобрести дополнительные краски. Но самое главное в ином: настоящее чувство с годами делается ценнее.
Вот и у них такое же.
А дальше я хочу вам рассказать о других событиях. Муж у этой женщины умер. И она отключилась от жизни. Приехали дети и тормошили мать. А ей было все равно. Перестала есть и спать. Провалится в тяжелый сон, в котором всегда одно и то же: он, он и он – ее любимый человек. Проснется и отводит глаза от предметов, которых касалась его рука. Не смотрит на стены, на пол, по которому он ходил. Не может видеть посуду, из которой он ел. И в шкафу его одежда. И в коридоре еще его обувь. Все его, а его нет.
Дети вынуждены были пойти на крайние меры. Героически продали старую родительскую квартиру. Купили другую, и даже в другом районе. Помудрили с мебелью - большей частью поменяли. Увезли куда-то одежду отца. Может, в церковь – я не знаю.
Короче говоря, максимально постарались.
И вот мать оказалась в другой квартире. Все другое. Она взяла фотографию любимого человека. Отправилась к художникам, которые рисуют на улице. И они изобразили его в какой-то средневековой одежде. Это было очень забавно. И смотреть почти не больно. Наверное, старинная одежда притупляла боль. Хорошая рамка завершила дело. Появился портрет, на который хотелось смотреть.
А сейчас самое главное. Почему согласилась на продажу квартиры и на переезд? Казалось бы, в таком состоянии старые стены как память. И старая мебель тоже как память. И она могла бы отнестись к смене обстановки как к предательству его памяти. Однако этого не произошло.
Оказывается, на сороковой день он ей приснился. Отчетливо и почти физически. Просто пришел, постоял в сторонке и сказал: «Прошу тебя, соглашайся со всем, что будут делать наши дети». И пропал.
Короткая вспышка. Пришел, сказал и исчез. Она говорила, что не помнит обстоятельства, при которых он пришел. И как исчез. А улыбку – помнит. И слова – слышит.
А еще она сказала, что он ее спас. Если бы не приснился, то она бы потухла. Растаяла, как Снегурочка. А он пришел – и спас. И его слов было достаточно.
Вот тогда - переезд. Тогда другая мебель, тогда нарисованный портрет. И пришла светлая грусть. А режущая боль ушла. И еще: она сказала, что прощание прощанием. Но ей помирать не страшно: он ее ждет.