– Николай Максимович, а мама застала ваш триумф в балете?
– Нет, мама ничего не застала. Она только знала, что я начал танцевать сольные роли, но она ничего не видела.
– Грустно это?
– Знаете, когда мамы не стало, у меня, видимо, был такой шок от всего происходящего, потому что надо было документы готовить там, это, то. Со мной Марина Тимофеевна Семенова, мой театральный педагог, села и как-то поговорила так, что она меня переключила.
Она была очень мудрая женщина, очень умная. Она мне такими простыми словами объяснила, что когда дети провожают родителей, это нормально. Трагедия – когда это наоборот. И что ты должен отдать должное, все сделав...
Как-то это было все так просто, что я с этого момента встал и все. Ну, да, так произошло. Господь Бог так управил, что столько-то лет человеку было дано и он так вот...
– А Уланова в театре работала тогда?
– Галина Сергеевна была другим человеком абсолютно. Да, она тогда еще служила в театре. И как раз мне выпала честь быть последним таким человеком, с кем она готовила какие-то роли.
– Она же тоже была человек очень жесткий, по крайней мере по воспоминаниям?
– Очень жесткий. Но ее жесткость была в другом, ее жесткость была в доброжелательности. Она никаких ультиматумов не ставила. Она говорила очень вежливо, очень тихо, потому что она привыкла к тому, что ее много лет слушали.
– Все слушали.
– Да, ее много лет все слушали. Для нее был очень трагичный момент в жизни, когда страна поменялась и к ней перестали прислушиваться. С ней в театре стали так обращаться как с ненужной вещью, которая быстрее бы отсюда бы ушла.
И вдруг на ее пути возник я, человек, которому было интересно, а что такое Уланова и о чем это она там говорит. Те знания и та культура сценического движения, мышления сценического, конечно, которыми она обладала – это был кладезь.
– В Большом театре и прилегающих к нему миланских, нью-йоркских, лондонских и прочих театрах вы перетанцевали все существующие балетные партии?
– Нет, не все. Понимаете, мне Уланова очень четко объяснила, что лучше пусть у вас останется сожаление о том, что вы что-то не сделали, нежели горечь от того, что вы сделали не свое. И никогда я не в свое не лез.
– А не свое – это что, например?
– У меня не было для сцены такого серьезного, героического амплуа. Сколько бы лет меня не уговаривали станцевать Базиля в «Дон Кихоте» – ни в коем случае, меня уговаривали на Красса в «Спартаке» – я отказывался. Для меня есть вещи, в которых я себя не видел. Я понимал, что есть тот или иной артист, который это сделает в разы лучше меня.
Когда-то Эйфман ставил у нас «Русский Гамлет», про Павла I, и я начал репетировать, я очень Борису Яковлевичу за это благодарен, просто есть балетмейстеры, которые обижаются на такое навсегда. Я принес портрет Павла I, поставил его рядом с собой и сказал: «Борис Яковлевич, найдите хотя бы одну общую черту между этими лицами».
Я ему предложил артиста, который лучше меня подходит для этого образа. Потому что сама роль была так сделана, что Павел I немного ущербный и должен быть немного забитым, там и невеста его развлекается у него на глазах. Я говорю: «Вы понимаете, я возьму этот стул, на котором она развлекается, и этим стулом приложу их обоих». Это не мой характер, у меня нет ущербности в жизни, я не могу не то что сыграть это, я не хочу даже.
Есть замечательная пьеса, которую создал Эжен Ионеско, это пьеса абсурда, называется «Урок». В пьесе – это педагог математики, у него домработница. К нему приходят учиться еврейские девочки, сорок из которых уже после этой учебы исчезли, приходит сорок первая и он с ней тоже расправился. А в балете нет этого семитского намека, там балетный класс, педагог по балету, приходит ученица, а педагог немножко не в себе и он так же с каждой своей ученицей расправляется. Вы знаете, у меня ничего не получалось, потому что никакого оправдания этому действию я не мог придумать.
Видеозапись балета «Урок»:
И вот осталось три дня до премьеры, а мне надо было по контракту это отработать. Привезли декорации середины прошлого века, а происходило у нас все в начале 2000-х и эти декорации были старые и ужасные.
Но когда я в них зашел, у меня появился ключ к роли. Я понял, что буду играть большую звезду в прошлом, которая от нищеты, для пропитания, вынуждена давать уроки. И в зависимости от девочки, если она играла хорошистку, я делаю это из ревности, потому что она занимает мое место. А если она играет дурочку, то потому что я вынужден с ней работать.
Я подошел в балетмейстеру, она тогда еще был жив, Флеминг Флиндт, очень интересный датский балетмейстер. Я ему все это изложил, но сначала спросил, когда эти девочки входят, учитель уже знает, что это произойдет, он ответил, что нет. И я ему рассказал свое видение.
Он послушал и сказал: «Вы знаете, Николай, за все годы, что этот балет идет, его станцевали все самые великие артисты, которые есть в мире, и ни один мне не сказал то, что говорите вы. Я вам разрешаю, делайте, как хотите».
Я не поменял в движениях ничего, я поменял ситуацию, потому что Уланова научила меня задавать вопросы. Вот такие вызовы мне безумно нравились.