Что интересно - государственная символика почти всех стран формировалась, обычно, не по сверхъестественному наитию, а в результате идей, приуроченных к конкретному моменту. Зачастую, знаковые и пафосные реквизиты, ставшие затем неотъемлемой частью исторического оформления летописи государств, имели в первоисточнике банальные, бытовые отправки.
Российский современный триколор тоже вернулся к нам не по «неисповедимости судьбы». Это – результат энтузиазма отдельных людей, сумевших оригинально и своевременно отстоять свою точку зрения.
Вообще, до команды Ельцина мало кому приходило в голову «реанимировать» знамя Российской империи. Но, пусть с триколором тогда определились довольно быстро, а вот вытащить из глубин истории царский герб – такое событие было довольно спорным и одиозным.
Заразить массы необходимостью сопровождать крутые перемены (при распаде Союза) византийским орлом, а не какими-либо новыми символами – это по-своему авантюрно и даже опрометчиво. Помнится, как тревожно было смотреть на башни Кремля в ожидании сброса с них рубиновых звезд новоявленными "реставраторами" в запале идейного разгула.
Но и на этом не кончились пороги воодушевляющих сомнений. Короны на орлиные головы тоже решили одеть не сразу. Не в царствие обратно, все-таки, возвращались!
Тем более, в истории был уже прецедент, когда орлы на российском гербе красовались без «головных уборов». Их столь же демонстративно убрали во время февральской буржуазной революции, после свержения Императора. Тогда даже успели выпустить денежные знаки – керенки – с непривычными «простоголовыми» орлами.
Как бы то ни было, современный флаг России имеет не только яркую историю своего неожиданного возрождения. В годы его первого появления, а именно – во времена молодости самого Петра I, инцидент с флаговой атрибутикой был еще более спонтанным, нежели в наши бурные 90-е.
Да, в личных рисунках Петра найдены эскизы морских и торговых корабельных знаков отличия. И это были именно наброски – молодой царь срочно увлекся тогда сочетаниями символов на ткани в связи с постройкой первых своих судов. (До этого на Руси знали лишь о войсковых хоругвях – их было много, и в основном с изображениями святых).
Главное же случилось чуть ранее – перед самым рождением Петра! Первый русский корабль строился при его отце, Алексее Михайловиче. Строился он, разумеется, под руководством голландских специалистов. А потому, когда «Орел» (так назвали фрегат) нужно было спускать на воду, голландцы задали царю вопрос – какой, мол, поднимать на нем особый штандарт, знак государственной принадлежности?
Вопрос был явно с подвохом, поскольку такой заботы у царя доселе не случалось. Не было на Руси своих кораблей - а равно и надобности придумывать флаги для внешних сношений. А потому голландские специалисты, пользуясь авторитетом знатных мореплавателей, явно могли убедить государя в традиционной солидности и красоте цветов своих флотских знамен.
В итоге – на первом русском корабле решили поднять голландский флаг. Для его пошива, по наставлению голландцев были заказаны соответствующие ткани тех самых трех цветов, из которых, собственно, полагалось соединить полосы в оранжево-бело-лазоревый триколор.
Видимо, так и выходил «Орел» в первые свои походы - «под голланца», со срединной белой полосой на флаге.
Только вот, европейцы уже тогда дали маху, не приняв всерьез свойственную русским вальяжную небрежность. Особенно в делах, которые иностранцам кажутся особо деликатными до хитрости.
Как уже говорилось, подросший Петр решил потешить себя собственными эскизами морских штандартов, благо строительство флота стало для него главной, всепоглощающей страстью.
На его авторских рисунках (а они сохранились) флаги и вымпелы представлены с крестами и полосами (а-ля "аглицкими" и "голштинскими"). Однако кресты Петр скомпоновал несколько по-своему (по-Андреевски), а полосы переставил, дабы водрузить собственную печать на общий стиль цивилизации.
Таким вот образом, меркантильная премудрость европейцев обернулась для них великим историческим конфузом. Вместо убедительного по тому времени «франчайзинга», они получили русский самобытный ответ, в котором мы очередной раз распорядились обстоятельствами «по нехитрому уразумению, но с подобающим достоинством».