Учитывая, что коллективная память наших людей сейчас сократилась до нескольких месяцев в лучшем случае, я предлагаю раз в полгода устраивать флешмоб «устрой панику из-за того, чем занимается твой ребенок, пока тебя нет». И каждый раз будет истерика, каждый раз будут репортажи на федеральных телеканалах, которые сменяются внезапной тишиной. Это, как в ситкоме: что бы ни происходило, к концу серии обязательно будет восстановлен статус кво. Герои, пережившие приключения, вернутся к тому, с чего они начинали. Родители потормошили детей и снова забросили их, а дети на минуту сделали ответственный и виноватый вид, а потом вернулись к своим друзьям-подружкам в сеть.
В молодости я пошла по линии готики. А там почти все проходят стадию увлечения вампирами. Многие зависают на этой теме весьма серьезно и, как могу судить по личному знакомству с основным составом «Братства вампиров», зачастую это тоже ничем хорошим не кончалось. А как мы славно отыгрывали вампиров и доноров, пили кровь друг друга. Это ведь еще и раскрепощение смутных подростковых сексуальных желаний. Думаете, хоть кто-то из наших родителей знал, чем мы занимаемся? Да не было ни одного лоха, который бы спалился, либо хотя бы не смог толково отмазаться. Ведь родители сами заинтересованы в том, чтобы верить, что у их ребенка все хорошо. Нам требовалось просто немного помочь им, укрепить в вере, дать рациональное объяснение происходящему. А еще чаще было полное равнодушие ко всему, что не касалось учебы.
Поэтому вопли куриц-наседок, вдруг осознавших, что их дети живут двойной жизнью, меня умиляют и смешат. Они что, не знали, что подростки, наученные горьким опытом, старательно прячут от предков свое внутреннее развитие, переживания и рефлексии? Они что, сами не взрослели? Или думали, что их отношения с детьми будут складываться по какой-то принципиально иной схеме?
В силу того, что взрослые (к которым я до сих пор себя не причисляю) никак не вникали в жизнь детей, в логику подростковых сообществ, они были подвержены влиянию самых нелепых и грандиозных слухов. Прочтет какой-нибудь патриархальный отец семейства в бульварной газетенке, что где-то передознулся и умер молодой человек, принадлежавший «к так называемой субкультуре готов», и подзовет своих детей: «А вы часом не готы?» Потом повыкидывает все черные шмотки, на неделю запретит выходить из дома, на месяц оставит без денег – но это все не смертельно. Статус кво все равно восторжествует. А сейчас, в эпоху интернета, когда половина дурных знакомств рассеяна по сети, я вообще не знаю, как можно предотвратить кучкование подростков в секточки. Правда, сеть привнесла сильную децентрализацию и в субкультурное движение.
Так уж получается, что дети вынуждены двум вещам учиться друг у друга или по книгам (если кто поумнее): магии и власти. Так проходит становление.
Под магией я подразумеваю очень широкий набор понятий, так или иначе связанных с творчеством, познанием себя и Других и сферой сакрального. Это ранняя религиозность, зачастую выливающаяся в богоборчество. Это первые кривые стихи, записанные в особых тетрадках. Это определение своих подлинных желаний и ориентиров. Конечно, интерес к потустороннему, к изнанке мира, которую взрослые то ли скрывают, то ли игнорируют, огромен. Кто из детей не увлекался астрологией, демонологией, гаданием на картах таро или хотя бы крипотой из интернета?
Взрослые не делятся смыслом. Более того, искать у них какой-то смысл жизни вообще западло и неправильно. Наоборот, хочется дистанцироваться и избежать того количества ошибок, которое они наворотили на глазах собственных детей. Общество тоже никак не помогает. Даже записанный в миллион кружков подросток все равно не откажется от манящего и таинственного полночного разговора. Или, к примеру, творчество. Многие ли тут первым делом бежали читать свежие стихи и рассказы маме и папе?
Под властью я имею в виду умение выстраивать иерархию с себе подобными. Поиск соратников, подчинение слабаков, обретение кумиров. Взрослый мир навязывает одну единственную модель, в которой подросток явно не главное действующее лицо. Сеть позволяет выстраивать любые отношения, создавать любую иерархию. Школьники умудряются раскручивать каналы на десятки тысяч человек, потому что у них есть время и восторг от того, как они набирают лайки и репосты. И все-таки, главная цель – не монетизация, а признание. Просто деньги могут быть еще одним показателем растущей популярности. Подростки рады, что их наконец-то кто-то слушает, что их деятельность оценена и востребована. Даже если это сраные тик-токи. Они получают внимание и дружбу. Короче говоря, это то, чего наглухо лишен ребенок в среднестатистической семье.
Иногда появляются «повелители мух». Жажда власти (смешанная со жгучим желанием познать Другого) приводит к появлению манипулятивной личности, которой нравится управлять эмоциями и мнением других людей. Влюблять в себя или вызывать бессильную зависть, сводить и разводить знакомых, подчинять окружающих своей воле (иногда даже тех, кто на десяток лет старше).
Манипуляция удел слабого – но, простите, сильные уже либо записались в ряды провластных молодежных движений, либо стали шпаной. И эти сильные, вписавшиеся дети мне отвратительны. Маленькие подлые взрослые. В то время, как интровертивный, творческий и невротичный подросток буквально вынужден проходить (само)инициацию в сети.
Помимо всего прочего, пожалуй, следует поблагодарить мое гарнизонное детство за то, что оно дало мне верное понимание смерти. В Москве смерти нет. Никто не умирает, по крайней мере, не делает этого публично. Просто в какой-то момент квартира освобождается.
В воинской части умирали совершенно иначе. В армии есть незамысловатая логика: если что-то имеется, то оно должно работать. Например, у нас имелся военный духовой оркестр. И каждые похороны, будь то гроб с офицером, призывничком, с чьей-то женой или ребенком, по единственной улице через весь городок мрачно и величественно шагали солдаты в сопровождении оркестра.
И я всегда узнавала эти заунывные, но призывные звуки. Я угадывала эту мелодию с двух нот. Гроб проносили мимо каждого дома.
И вот такой смерти я не боялась. В ней присутствовало что-то благородное, горделивое. Я иногда размышляла, как бы они несли по улице гроб с моим телом. Наверно, солдатам было бы совсем не тяжело.
А в городе этого нет. В городе смерть анонимна и обезличенна. Приезжает труповозка, определяет тело в морг, а потом крематорий. Без изысков, без помпы.
Но с детства я сохранила понимание того, что смерть — это событие. Это что-то важное. И она ощутима, осязаема. Как бы жители больших городов, светские и гражданские, ни бежали от ее символики, смерть приходит в каждый дом.
И мало кто готов достойно ее принять.
Общество, которое изгнало смерть из своего уклада, обречено на шок, всякий раз, когда будет с ней сталкиваться. Любые теракты, войны и катастрофы оглушают. Взрослый родитель не может принять и понять, что его ребенок зачарован смертью, которую сообщество взрослых всеми силами пыталось изгнать. Шкурный интерес взрослых понятен: они-то помрут не сегодня, так завтра. А вот дети не умрут еще очень долго, смерть для них является объектом пусть и чарующим, но далеким и безопасным. Они могут играть со смертью.
Поэтому так и будет. Поколение за поколением. Смерть, выводя на дудочке красивую и нездешнюю мелодию, будет уводить детей от взрослых в зачарованное место. Откуда они возвращаются немного другими.
Вы когда-нибудь договаривались со смертью? Конечно же нет, вы в большинстве своем даже не знаете, что с ней можно говорить, не то что заключать сделки.
Но начнем издалека. Экзистенциализм — особая философия. Для того, чтобы принять ее необходимо познать три вещи: абсурд, смерть и свободу. К сожалению, обыденная жизнь, лишенная каких-либо экстремальных всплесков, абсолютно не предрасположена для выхода на экзистенцию. Ее можно очень легко от начала до конца прожить белковым телом, прямым, но бездумным тростником, впитывающим питательные вещества из той почвы, которая его породила.
Проблема в том, что этот мир не подчиняется моральным и логическим обоснованиям. Нельзя взвешивать жизни и идеи, потому что и самих весов-то не существует. Нет способа прожить жизнь хуже или лучше, достойнее или постыднее.
В этом абсурдном мире нужно создать себе рукотворный ориентир — и именно в этом проявляется наша свобода. Я могу захотеть денег, славы, любви. Могу захотеть осыпать окружающих милосердием и милостыней, могу захотеть покорить мир, чтобы править в нем разумно и справедливо, а быть может, огнем и мечом. Могу не захотеть ничего, запереться в квартире и погрузиться в алкогольное забытье. И никто меня не осудит, если я им не позволю.
Я свободна. Я суть нереализованная возможность. И лишь одно событие может перевести меня из чистой интенции в разряд каменных изваяний. Это смерть. Когда придет смерть, к моему трупу можно будет с чистой совестью применить биографический метод. Я стану объектом, частью прошлого. У меня больше не останется варианта с раскаянием на смертном одре. Сумма моих поступков, добрых и злых, альтруистичных и эгоистичных, никогда уже не изменится. Со мной навсегда останется тот счет в игре, который у меня был на момент смерти.
К сожалению, большинство людей не примеряют смерть на себя. Эта идея не помещается у них в голове. Каждый день прозябания на земле, может стать последним. Мало, что ли, по свету носится шальных пуль и автомобилей, болезней и смерчей? Однажды в Тбилиси из зоопарка сбежал белый тигр и задрал случайного прохожего. В большом городе умереть от лап белого тигра — это ведь абсурд кристалльной чистоты.
Когда бытие зыбко и непрочно — экзистенциализм пышно расцветает. Лучшие произведения этого направления нам подарили люди, жившие в эпоху перемен. Они прошли через войны, революции, голод. Они были тяжело больны, либо их профессия предполагала постоянный риск. Экзюпери поменял отношение к жизни еще до войны, когда стал авиатором. Такие люди смотрят на жизнь иначе. Они не боятся умереть — они боятся прожить жизнь впустую. И каждый из них установил себе новые правила жизни. Но мы знаем лишь о тех, кто хотел, чтобы мы о них узнали. Не сомневаюсь, что многие нашли себя в создании семьи, затворничестве, научных работах, кутежах или благотворительной деятельности. Они нуждались в том, чтобы создать смысл в мире, который смысла не имеет.
Смерть всегда была рядом со мной. Не так, что она маячила на горизонте, или пугала меня, выпрыгивая из-под кровати. Нет, мы гуляли, держась за руки, как хорошие подруги. И я знала, что она может понять меня, если я попрошу. Ни Бога, ни дьявола я бы просить не стала. Я не хочу принадлежать им. Когда на выбор даются две диаметрально противоположные альтернативы, надо искать третий путь, потому что эти два выбора — обман, одна и та же безысходность с двух сторон.
Какое у меня отношение к смерти?
Интимное.