Позвонила дочь и попросила одолжить ей пять тысяч. Сказала: на что-то там не хватило. А еще сказала, что домой к ним заехать не сможет, потому что торопится. А вот если они пойдут, например, в два часа в магазин, то можно будет и пересечься.
Мать взяла большой кожаный кошелек. И они начали собираться. Отец захватил два зонта. Мать положила пару чистых пакетов – на всякий случай. Рядом с кошельком – носовой платок и телефон.
Потоптались немного в квартире, чтобы зря на улице не ждать. Оделись и пошли не спеша. Когда подошли к магазину, снова позвонила дочь. И сообщила, что она, к сожалению, подъехать не сможет. У нее никак не получается. Может, вечерком к ним забежит. Или мужа отправит.
Родители зашли в магазин. Что-то купили. Домой возвращаться не хотелось. И они отправились бродить. Отцу захотелось мороженого. И мать, вытащив свой большой кожаный кошелек, достала мелочь и купила. Подумала немного – и себе тоже купила.
Сидели, как в молодости, на скамейке и ели мороженое. Было тепло, ясно, солнечно.
Погуляли еще какое-то время. После ужина в дверь позвонила дочь. Ветром ворвалась в комнату и попросила денег. Мать открыла кошелек – а пяти тысяч и нет. Как сдуло.
У нее затряслась челюсть и задрожали руки. Глаза наполнились слезами. Вытряхнула все содержимое сумки на диван. Перебрала все по предмету. Нет денег. Затем отец еще раз перебрал. И в сумку заглянул – нет денег.
Мать заплакала. Запричитала, что они с трудом с пенсии по копеечке собирают. И накричала на дочь. Назвала ее сорокой, которая всегда торопится. Разве мыслимое дело – на улице деньги передавать? Они с отцом старые. Могут и потерять. Приехала бы спокойно вечером. Рассказала, зачем ей деньги. Спокойно взяла – и все нормально. А она вечно, как пулемет, тысячу слов в минуту. И всегда торопится. Всегда торопится.
Дочь обиделась: «Конечно, я у тебя всегда виновата. Сама потеряла, а я виновата. Господи, и зачем я только попросила? Зачем я только позвонила? Надо было у подруги взять. И ничего бы не случилось».
Мать, конечно, от таких слов затряслась всем телом. От обиды и, как ей показалось, от оскорбления. И тоже что-то сказала. Дочь покраснела, крикнула, что она отдаст ей эти пять тысяч, хотя их и в глаза не видела. Отдаст. Вот на работе получит – и отдаст. Побежала, хлопнула дверью.
Мать накапала себе успокоительных капель. И набросилась на мужа. Что это он виноват: мороженого ему захотелось. Как маленькому! Вынь да положь. Он виноват. Она, когда за мороженое платила, могла вытащить деньги и потерять.
Отец молчал. Он понимал, что к вулкану лучше не подходить: хуже будет.
А она не унималась. Выдвинула новое обвинение: ему надо было рядом с ней стоять. И в магазине, и около киоска. А не ворон считать. Вот почему он не подошел? Почему рядом не стоял? Когда за что-то платишь, надо, чтобы рядом кто-нибудь был. А он ворон считал.
Отец продолжал угрюмо молчать.
Тогда она села в кресло, обхватила голову руками и стала подвывать: «Пять тысяч потеряли! Это с нашей-то пенсии. Целых пять тысяч кому-то на улице подарили»!
И снова: как она устала. Всё одна и одна. Дочь всегда ведет себя так, как будто с цепи сорвалась. Все бегом, все бегом. А ему ничего не надо: вечно только о себе думает. И все на ней. Все на ней. Конечно, она не железная, и устала. Поэтому и обронила целых пять тысяч. Подарила кому-то на улице.
Отец встал. Открыл шкаф. Взял папку с документами. Достал конверт с деньгами. Пересчитал. Вся сумма на месте. «Ты деньги брала или не брала»? – уточнил.
Она покинула кресло. Взяла конверт. Сама пересчитала. Выдавила: «Я хотела положить в кошелек. Мне показалось, что положила».
Ушла на кухню Что-то там делала. Отец слышит, звонит. Ласковым голоском говорит: «Доченька, прости меня. Деньги в конверте. Я их не взяла, оказывается. Пришли мужа. Пусть он приедет. Прости меня».
Вернулась в комнату. Села в кресло. Сказала: «А ты ворон-то не считай. Когда я деньги достаю – рядом будь. А то все на мне. Все на мне. Если бы ты рядом стоял, то и ничего бы не было. Я тебе еще раз говорю: рядом будь. Ворон не считай».
Надо друг друга беречь. "Лишь бы жил"