Продолжение путешествия в сказочное и самобытное Заполярье. Нас ждет беседа с мальчиком Байкичей, рассказ про быт в тайге и изменения которые пришли вместе с "цивилизацией" ... но сейчас раннее утро и мы ждем самолет.
Это продолжение повествования о путешествии на север, первую статью Вы найдете тут.
Все отчетливее гудит самолет. Услышав его, дети прекращают, возню и обращают в густую синеву неба круглые личики похожие на сердечники диковинных меховых цветов. Баикича бежит к нашему дому, зовет идти встречать самолет. А тот уже коснулся ледяной поверхности — светло-зеленый с надписью «Аэрофлот» на боку. К нему сбегаются все жители базы. Не прошло и пяти минут — и вот уже на санках везут ящики с провизией, почту, мешки, а самолет, забрав с собой пассажиров и подняв снежный вихрь, скрывается за синим массивом гор.
Байкича провожает самолет восхищенным взглядом, а очнувшись от оцепенения, говорит:
— Хоть бы раз полететь! Отец обещал, как в школу пойду. Река опустела. Мы вместе с Байкичей идем к базе. По дороге он рассказывает мне все утренние новости. На базу приезжал оленевод, который улетел сейчас с самолетом, потому что его вызвали в район на конференцию; товарищ Байкичи уехал в тайгу; отец должен получить необходимые материалы, и самолет как раз и привез их; теперь Байкича тоже скоро уедет.
Несмотря на свои семь лет, Байкича очень сообразителен и, главное, самостоятелен. Он уже неплохо ловит оленей мау- том (длинная тонкая веревка с петлей на конце). Весь день, пока родители заняты на базе, он возится с собаками на морозе, играет в снегу, ходит на охоту. Очень любит разгадывать следы зверей и всегда зовет на помощь взрослых, как только увидит на снегу что-нибудь новое, незнакомое. Иногда мы вместе с Байкичей отправляемся в тайгу.
Показывая на едва различимые на снегу голубые цепочки следов, он поясняет, как метался заяц, как осторожно пробиралась лисица, оставляя ровные, четкие, следующие один за другим отпечатки, очень похожие на бусы. Однажды Байкича показал двойной след - лисица кралась по следам зайца - и рассказал:
— Заяц в одном месте два раза не ночует. Боится. Следы путает. У него нет норы, как у лисицы. Сделает в снегу ямку, сам сожмется комком и снегом укроется, как одеялом. Тепло под снегом спать! Я сколько раз спал, знаю, а ты не спал? - спрашивает он Диму.
Тот отрицательно качает головой, и на круглом, свежем личике Байкичи появляется гримаска не то удивления, не то жалости.
— Такой большой и ни разу под снегом не спал?
— Понимаешь, Байкича, у нас снега маловато. Под ним только может трава спать да цветочки. Мальчик смотрит недоверчиво.
Потом он показывает нам свои игрушки. У него есть целое стадо "оленей" - оленьи костяшки, которые он расставляет, пасет и стережет. Есть и вырезанный из дерева волк. Он все время нападает на "оленей", но Байкича хорошо стережет стадо. Байкича нарисовал волку на боках ребра, чтобы было видно, что волк голодный. Он хорошо рисует на снегу. Не боясь холода, он ложиться и водит по снегу пальцем: когда он поднимает го лову, видна его длинная челка и пунцовые щеки. Потом он встает, прячет красные, озябшие руки в парку, а на снегу остаются его любимые изображения — олени и самолет.
Вот уже несколько дней, как приехала на базу семья Байкичи. Сначала поставили на поляне треногу из шестов, связанных вверху веревкой, потом приставили к ним по кругу другие шесты, пока не получился каркас. Покрыли его сшитыми оленьими шкурами, обтянули материей, сверху приложили еще несколько шестов — и жилище готово.
На расчищенный от снега «пол» набросали пахучих хвойных веток, положили оленьи шкуры и кумаланы, снятые с дорожных вьюков. Над чумом появился кусок черной трубы, потянулся сизый дымок. Завершая строительство, ветер занес снегом подножие чума и запорошил шкуры.
Отец мальчика как-то пригласил нас к себе. Семья уютно расположилась вокруг раскаленной железной печи, через открытую дверцу было видно, как огонь длинными языками тянется к пруту с кусочками мяса и лижет дно зеленой кастрюли. Через отверстие вверху чума виднеется кусочек неба. Вкусно пахло олениной. Ближе всех к очагу сидит хозяин - отец Байкичи - Семен Петрович. Он с наслаждением потягивает трубку и, не торопясь, рассказывает:
— Базу построил колхоз и жизнь закипела! Дома встали в тайге. Магазин есть, самолеты летают каждую неделю, связь постоянную наладили с поселком. Разве это было прежде? Тайга книгу читает, журнал читает, газету... и компьютер уже читает. Этого никогда у нас не было. Что видела тайга? Много горя, много беды! Эвенки терпели, думали, значит, так и надо. Молились своим духам. Поклонялись идолам. Помню, я был как Байкича, отец вырезал из дерева идола для семьи.
Хранили его в особом мешке и перевозили на белом олене в знак особой почести. Мать берегла Мукды, как называли идола, ухаживала за ним, кормила, просила о помощи, когда болели дети. Однако Мукды плохо помогал. Было нас одиннадцать, а осталось четверо. Самым сильным считался дух огня. Отец сильно понимал его голос. Сядет, бывало, поближе к очагу, набросает в него сухих тонко настроганных лучин и говорит с духом огня о разных своих делах. Духа огня называли Тогомушун (старуха-хозяйка). Она слушала, что спрашивал отец, а потом отвечала. Отец должен был понять совет и тогда уже принимать решение. Если уж это не помогало, надо было идти к шаману.
Дрова потрескивали и шипели. Хозяин попыхивал трубкой, с наслаждением вбирая в себя едкий дым табака.
— Сейчас уже никто не спрашивает у огня, прилетит самолет или нет. Будет погода — прилетит.
Огонь в печке затих, Байкича бесшумно исчез за меховым пологом и скоро вернулся с охапкой дров. Огонь разгорелся сильнее. Семен Петрович продолжал:
— Мой отец был хорошим охотником, много зверя добывал. К сохатому мог близко подойти, так, что тот и не заметит. Всю жизнь по тайге кочевал, да хорошей жизни так и не увидел. Он приоткрыл меховой полог, глянул на небо.— Погода, однако, портится. Ночью будет пурга.
И правда как и сказал Отец, погода испортилась буквально за час. Морозная мгла разлилась над тайгой. Белая косматая пелена ползла от хребта к хребту. С берега скатывались гонимые ветром струйки поземки и кружились в быстром хороводе. Повсюду вперебежку неслись белые дымки. С ветвей срывало кухту, и сквозь их темную сетку проглядывало хмурое небо, по которому неслись бурые тучи. Надвигалась непогода. Хозяин прикрыл полог.
— Матери трудно было вырастить всех детей и выкормить. Она сама охотничьему ремеслу выучилась и зверя добывала. Тут новая власть пришла, сильно помогла нам.
Жена Семена Петровича, которая сидела рядом с ним и следила за приготовлением пищи, вынула откуда-то столик на низких ножках и поставила его посередине, потом достала чашки и ложки и расставила на нем. В ее мягких и быстрых движениях не было суеты и торопливости. Она все делала легко, осторожно и как-то незаметно. Говорит она мало. Широкое лицо ее серьезно и задумчиво, у переносицы, на лбу собрались веером морщинки. По здешней традиции жены сопровождают мужей во всех их переездах, разделяя все трудности и тяготы таежной жизни.
В полумраке чума яркими пятнами выделяются красная кофта хозяйки и белый платок на голове, повязанный по местному обычаю — концы завязаны на затылке, а сам платок закрывает половину лба. Свет от печи прыгает по ее лицу, по черным тугим косицам, спадающим с плеч. Вот она ловко вытаскивает печеные в золе лепешки — хэвэке. Ароматные, пахнущие дымом, облитые маслом, они вкуснее любого хлеба. Хозяин снимает с прута кусочки румяного запекшегося мяса и кладет в миску. У печи жарко. Струйки пота сбегают по нашим лицам. Не верится, что за тонкими стенками чума бушует непогода.
— Отец в Москве был,— тихо говорит мне Байкича.— Спроси у него!
На широком добром лице эвенка плывет улыбка. Глаза щурятся, он говорит:
— Теплый ветер дует в мое лицо, когда я думаю о Москве. На выставку ездил — в премию за оленей посылали. Город большой, большой, красивый. Дома высокие, голову поднимешь — шапка упадет. Дорог много, не знаешь, по какой идти. На улицах людей много и идут быстро-быстро. Я скоро отстал. Смотрю — все наши ушли. Поднял руку — такси остановил. «Таскай, говорю, по Москве». А сам думаю, буду в окно глядеть, дом узнаю. Долго-долго ездил. Потом у полицейского спросил, куда нам ехать надо. Еле-еле своих нашел!
Ветер стал успокаиваться. Комья снега реже стучались о стенки. К ночи небо прояснилось. Прощаясь с нами, Семен Петрович сказал:
Завтра с утра и мы уедем. Олени заждались, засиделись мы здесь на базе, в бригаде лучше, однако. Приезжайте, а?
В нашем домике уже укладывались спать. Вдруг по бревенчатым стенам пробежал неяркий свет, потом опять и опять, то вспыхивая, то угасая, словно где-то мигали зарницы...
В дверь постучали.
— Вставай, бойе, вставай! Столбы будут стоять!
Мы выскочили на крыльцо.
Над нами словно кто-то полосовал ножом звездную высь, приоткрывая светящуюся бездну. Вот оттуда брызнул светлый луч, скользнул по небу и погас. Блеснул еще один — розовый, нежный. Лучи становились все ярче и забирались все выше, и там, сливаясь, повисали, колыхались гроздьями над тайгой, над каменными хребтами, над домиками базы. Набегая друг на друга, они останавливались, спускались, стекая вниз огромными столбами, складывались в широкую разноцветную кайму, которая торжественно плыла по ночному небу, стирая с него звезды.
Казалось, будто кто-то перебирал огромные лучистые струны, но было тихо-тихо, ведь это была музыка цвета. Зрелище было невыразимое — новое и завораживающее.
Но вот розовая с зеленым лента заколыхалась, задвигалась, поползла и вдруг перекинулась огненным мостом через все небо. Нижние концы столбов трепетали над дальними лесами, а верхние упирались в середину небосвода и там играли со звездами. Немые притихшие деревья, все осыпанные лучистыми блестками, стояли нарядные и сверкающие. По снегу рассыпался и вспыхивал разноцветный бисер. Поперек столбов струились радуги: они текли на землю и самоцветами рассыпались по ее поверхности, прятались в темноте леса, шарили по морозным крышам, заглядывали в заиндевелые окна.
— Сегодня розовым играет, а в том году больше зеленым,— говорит Родион, молодой парень, заведующий магазином.— Я шел домой, увидел столбы встают, думаю, в Москве такого не бывает, и скорей за вами пошел.
Всполохи над тайгой искрились, полыхали, и казалось, им нет конца. Было морозно, жгло лицо, мерзли руки.
— Холодно? Однако градусов сорок будет. Столбы любят, когда холодно и ночь чистая, а если звезд нет — не играет. Греться надо идти, потом опять смотреть!
Слабо светились огоньки в домах и гасли один за другим. Огненные стрелы метались по небу всю ночь и только к утру собравшись вместе, тихо растаяли, словно их и не было.
А во второй половине ночи началась пурга... она сделала свое дело, гостиницу (если эту панельную коробку так можно назвать) прилично занесло снегом буквально за 3-4 часа...
Позавтракаем и летим дальше! Следите за новыми путешествиями и публикациями о севере и заполярной жизни.