30 сентября 1831
Любезный Александр Сергеевич! Об тебе столько толкуют, что всего не перескажешь, а так как ты человек с необыкновенным умозрением, в таком случае, ты сам угадаешь, в чем толк. Что же касается до Догановского (?), толку никакого не добился; как я уже тебе писал, что денег я не получил, а давал мне Рахманов (здесь: кредиторы) и теперь дает; но господа компанейщики не хотели и денег, лишь бы только взять вексель с Рахманова, чего я ему не предлагал, ибо знал, что он на cиe не согласится; меня же они совершенно обидели тем, что не хотели доверить мне пяти тысяч рублей.
Теперь, любезный друг, скажу тебе, что я в страшном сокрушении, что не мог с этими минотаврами кончить и потому предлагаю тебе либо дождаться моих денег, которые все сполна пришлю для удовлетворения сих и проч.; а не то, эти же 15 тысяч могу взявши тебе прислать. Догановский с Жемчужниковым (?) едут к вам; ты там с ними и кончишь, додав своих 5 тысяч. Кстати, если можешь, сколько ты жалованья получаешь? Это меня собственно интересует.
Чедаев (здесь Чаадаев Петр Яковлевич) всякий день в клубе, всякий раз обедает, в обхождении и в платье переменил фасон, и ты его не узнаешь. Я опять угадал, что все странное в нем было не что иное, как фантазия, а не случайность и не плод опытного равнодушия ко всему. Еще с позволения вашего скажу (ибо ты не любишь, чтобы я о нем говорил), рука на сердце, говорю правду, что он еще блуждает, что еще он не нашел собственной своей точки. Я с ним о многом говорил, основательности в идеях нет, себе часто противоречит.
Еще что я заметил, и это мне приятно: человек весьма добрый, способен к дружбе, привязчив, честолюбив более чем я, себя совсем не знает и, часто себя будет наружно изменять, что ничего не доказывает. Тебя очень любит, но менее чем я.
О ломбарде не беспокойся. Я все забывал спросить у Дм. Вас. (Дмитрий Васильевич Короткий, служивший в ломбарде, т. е. в Ссудной Казне Опекунского Совета Воспитательного дома); заглажу тем, что попрошу его, чтобы он моими деньгами заплатил, а там сочтемся. Завтра будет продолжение, а теперь приехали гости, очень им рад.
Наталье Николаевне мое всенижайшее почтение. Повар солгал, что его хотели в солдаты; это есть или была отговорка, чтобы прилично отойти от тебя. Узнал я cиe от Власа (известный в Москве повар, бывший крепостной человек В. Л. Пушкина, который звал его по-французски Блез). Прощай. В великих занятиях не забывай меня. П. Нащокин
2-я часть "Странника" (роман А. Ф. Вельтмана) удивительно хороша. Высокое воображение, поэт "а ла Байрон", а не "Записки молодого офицера". Есть и пустяки. Печатается.
Портрет!
Без указания даты
Начало 1832 года
Здорово ли доехал, и все ли без тебя дома было благополучно? Удостоила ли меня Наталья Николаевна каким-нибудь дураком за обновку новейшего покроя и лучший подарок на праздник, который мог я ей доставить - удовольствием встретить тебя после первого расставания? Прошу поздравить от меня Наталью Николаевну и пожелать ей от меня встретить также приятно новый год, как и тебя. (На старый не сердиться, с новым помириться). В самом деле, уведомь меня, что твое отсутствие ни малейшего вреда вам не сделало, и ножкой топать от нетерпенья Наталья Николаевна перестала ли, не смотря, что это должно быть очень к лицу.
Посылаю тебе твоего предка с чернильницами (которые открываются) и открывают, что он был за человек (a double vue (здесь: двойственный)). Еще корзинка, позолоченная с фальшивыми камнями. Решаюсь послать, потому что она уже получила цену настоящей золотой с дорогими каменьями после бала князя Сергея Голицына, где она удостоена, была иметь место в уборной комнате, приготовленной для Императрицы.
Вместо сих посылок задержал я деньги тебе, присланные из твоей деревни; не послал же тебе их по почте не так по их тягости (бездна серебра, но денег немного, менее тысячи), как потому, что ты мне говорил внести за тебя в Опекунский Совет проценты, почему и рассудил их оставить, вместо того, чтобы даром платить весовые деньги. Сколько именно их было, увидишь из письма твоего управляющего. Впрочем, ты можешь распорядиться, как хочешь: деньги готовы, и я жду твоего приказания. Твои дела Рахманов кончил, векселя получены; о бриллиантах справлялся, срок еще не выходил, все в порядке.
Приезд Анд. Хр. от брата (старший брат Нащокина Василий Воинович, женатый на Анне Николаевне Пановой, бездетный) меня более огорчил, чем утешил, я так был растроган рассказом о несчастном положении брата, что забыл о собственном своем деле.
Вообрази его засаленного, в табаке, с впалыми щеками, с синим лицом в прыщах, с ужаснейшей бородой, в ежеминутном раздражении, трясении в руках, всех и всего боится, окружен дьяконами, дьячками, кабачными, отставными обер-офицерами; еще какой-то обрюзглый Демидовский студент с ним пьет и еще имеет на него большое влияние.
Ко всему этому засадили его жить в запачканную горенку в Костроме, каким-то образом уверили его, что ему надо служить, определили его в удельную контору, посадили за него, вероятно, какого-нибудь по жене родственника, который обокрал и был таков, а брата моего теперь считают и судят и потому живет в городе, а жена в деревне и утешается свободою - ходит гулять с камердинером бывшим князя Грузинского: щеголь, в куртке, в плисовых шароварах, весь в бронзовых цепях и говорит басом.
Дома же она прядет вместе с девками, под песню посиделки-девки и т. д.; вечером ездит по деревням собирать с крестьян пряжу и проч. сам-друг с кучером Кирьяном: молодой парень, грубиян, вершков 10. Вся дворня ахает, говорит мне Павел камердинер: Петрушка все еще ничего, а от Кирьяна житья нет никому.
Вот главные лица, владельцы той усадьбы, откуда мой отец так чванно выезжал, где он и похоронен. Если там, где он теперь, душа также чувствует и понимает, как и здесь. Так вот ад, наказание за суетность.
Я занесся, любезный Александр Сергеевич; признаюсь тебе, брат мне до слез жалок, пособить ему нечем. Андрей Христофорович был у него, видел его. Я этого не желаю, заочно содрогаюсь: у человека 80 т. чистого доходу; не завидую, а жалею.
Поговорим теперь о человеке, у которого чистого долгу, с казенным, почти столько же, а доходу почти ничего. Богданов все пилит. Веер (московский ростовщик у Никитских ворот. Пушкин заложил ему бриллианты, которые не имел возможности выкупить) пугает, Рахманов сулит и проч. и проч. и проч., а я хорош в свою очередь!
Думаем мы с Андреем Христофоровичем перекрестясь, начинать кое-как наше заведение. Дело вот в чем: буде тебе легко достать денег, как ты сказывал; в таком случае достань и дай их Андрею Христофоровичу, который закупит что следует для нашего начала: буде же не так легко, как мы думаем, в таком случае моя нижайшая просьба себя нисколько не тревожить.
Много еще кой, что есть писать; но места только осталось на одно только то, чтобы ты не забыл портрет. П. Нащокин
В конце 1832 года
Любезный Александра Сергеевич! Наконец получил твое свидетельство, которое тебе и отсылаю, ибо оно никуда не годится: нет по пяти десятин на душу, ты сам увидишь из оного, а потому добавочных не дают; к сему еще разногласие с прежним свидетельством: там 545 десятин, а здесь более. Далее говорить нечего, ибо я сейчас еду в деревню сам хлопотать об том же. Здоров ли ты и почему ты мне ничего не пишешь? Для добавочных тебе остается два средства: либо выпросить у отца, чтобы он дал до тысячи десятин или свидетельство, вместо, чем на двести душ, на сто десять душ, на которое число только земли у тебя и достаточно. Больше мне времени нет тебе писать.
Кланяйся нижайше Наталье Николаевне и только. Еще просит позволения один артист, именно г. Варламов уведомить тебя, что он в концерте своем хочет сыграть сцену из "Бориса Годунова"на что просит твое соизволение. П. Нащокин
Федор Данилыч, присылай денег, коли можешь (Ф. Д. Шнейдер, доктор и деловой человек, владелец большого дома на Зубовском бульваре. С ним Нащокин держал какую-то фабрику в Тюфелевой роще, близ Симонова монастыря).