Сентиментальность
Плюшевые медведи так сентиментальны, они напоминают о трогательных, нелепых детских печалях, смех и грех. Сентиментальность сопровождают нас всю жизнь, начиная с того момента, когда младенец впервые обнимает медведя.
Когда-то у меня был большой старый коричневый плюшевый медведь, набитый настоящими опилками. Впервые взглянув на эту женщину, мне сразу стало ясно, на кого она похожа. Полная, высокая, пожилая, закутанная в сто одежек, и все без застёжек, она неуклюже ковыляла, в огромных ботинках, приближаясь ко мне. Вот, мои близорукие глаза смогли разглядеть её смуглое лицо в морщинках. Бейсболка козырьком назад, как у рэппера, прикрывает короткие, темные, взъерошенные волосы. Необычный кондуктор троллейбуса шестого маршрута, наконец, подошла, быстро взяла у меня деньги, оторвала билетик, и вернулась на своё место. Мы попали в пробку, никто не зайдет в ближайшие полчаса, и, как всегда в таких случаях, медвежонок достала очень дорогой телефон, включила какую-то странную музыку, и, ритмично покачиваясь ей в такт, закрыв глаза, казалось, перестала обращать внимание на окружающих. Те же пассажиры, что не спят, старательно смотрят в окно, притворившись, будто ничего особенного не происходит.
Бывает, что на пожарище валяются никому ненужные обгоревшие вещи, или чучело остаётся в пустом осеннем саду, раскинув руки от отчаянья. Эта женщина в один день потеряла сына, дочь, и троих внуков. Тень осталась от человека, и эта тень знает своё место. Человек превратился в игрушку, и доживает свою жизнь, лишь бы дожить. Обязанности свои медвежонок выполняет лучше всех (не ленится объявлять каждую остановку, и поторапливать замечтавшихся грозным окриком), а если кто-то начнёт хихикать над её странностями, его тут же одёрнут. Все знают эту историю. Косолапый кондуктор уходит в конец салона. Изо дня в день она подходит, касается моей руки, вот взяла деньги, и опять возникает чувство, словно я плачу за перевоз в страну мертвецов.
Не могу представить её в обычной домашней обстановке, к примеру, в кресле, у телевизора. Думаю, груз её горя так велик, что его не может разделить человек, поэтому она держит лишь кошек. Серебристая, черная и рыжая, как макбетовские колдуньи, скользят разноцветными тенями по комнатам, не задевая, впрочем, её тень. Замечает ли она, что постельное бельё несвежее, на комоде пыль, и никто уже давно не выносил мусор. Она смотрит на темно–красную горячую решётку плиты. Что слышится ей в свистящем шорохе закипающего чайника? Заводная игрушка заливает горячей водой китайскую лапшу, нарезает хлеб, колбасу, заваривает чай, чистит мандарин. Ест сама, кормит жирной блестящей рыбой кошек. Играет в куклы – они лежат на круглом столе, в комнате, раньше она вырезала их из газетной бумаги, но потом купила себе дорогих, красивых, таких родных.
Ложится на свой старый диванчик, сворачивается большим клубком, смотрит в пустой божий угол, щупает свой пустой живот. Надевает пижаму, или идет спать в одежде. Засыпает сразу, или мучается бессонницей, выключает ли свет, видит черный квадрат или светлые сны. Не всё ли равно. Просыпается медвежонок до рассвета, каждый день, и холодная рыбка глотает эту лёгкую добычу, страдальца–Иону. И дрессированный раненый зверь всю смену ковыляет, продавая билетики, уверяя, что они все счастливые.