«Быть знаменитым – некрасиво». Именно и только поэтому мой сегодняшний герой не знаменит. Зато он очень хорошо известен петербуржцам и всем тем, кто любит Петербург, даже не являясь его жителем. Потомок старинного знаменитого рода, экономист по образованию, краевед по призванию. И еще, как мне представляется, истинный патриот своего города. Сомневающихся отправляю к «Толковому словарю» Солганика на стр. 451.
Я никогда не видел его улыбки, хотя мы проработали на одной питерской радиостанции довольно долго. При этом назвать его угрюмым или хмурым не могу, скорее, задумчивым, всегда погруженным в себя.
Я не помню его рукопожатие, но запомнил подчеркнутое, язвительно-вежливое «вы» при встречах, вроде бы не очень принятое в журналистской среде. Он был одинаков и перед микрофоном в студии, и в редакционной курилке с коллегами. Говорил тихо и спокойно, как бы, слегка простуженным голосом. Учитель истории, кандидат наук, он легко и свободно путешествовал в эфире не только по городу, но и во времени. Благодаря ему мы с удивлением открывали заново знакомые с детства Невский и Литейный, Петропавловку и Коломну, Обводный и Охту. А вот прогулок по бульвару Новаторов, улице Белы Куна, а тем более улицы Чекистов я не помню. Практически все наши популярные передачи были тогда остро политизированы, на грани, а порою за гранью скандала. Его же радио-прогулки, сдержанный и ироничный тон, огромная эрудиция, несколько манерная вежливость, собирали не меньшую аудиторию…
Такие люди окружали меня с детства. Их называли - «блокадники». Даже тех, кто родился в блокадных семьях после войны. Они редко просто гуляли, но даже сидя на скамейке в Белую ночь, где-нибудь в Летнем, Александровском или на Островах практически всегда были чем-то озабочены. Но всякая безвкусица вызывала у них мощный, часто неадекватный отпор. В транспорте они всегда молчали, взгляд боялся взгляда, случайное прикосновение - неприятно, громкий разговор вызывал молчаливое осуждение. Чаще всего я видел их, стоящими в очередях: в булочную, в баню, за билетом в кино, в «Норде» за пирожными. А еще я помню панораму по лицам, ставшую классикой нашего кино: бойцы народного ополчения перед отправкой на Ленинградский фронт. Много позже я увидел фото снимавшего их оператора - Ефима Учителя. У него было такое же лицо, как у тех, кого он снимал…
Я плохо себе представляю моего сегодняшнего собеседника в современном дорогом, шикарном ресторане. А вот в 70-х, где-нибудь на «Крыше» гостиницы Европейская, в компании старших по возрасту, но единомышленников по духу - Бродского и Довлатова, Битова и Рейна, Неймана и Горбовского, с бесконечными спорами об истории и архитектуре модерна, об акмеистах и мир искусниках, его можно представить вполне. Но все-таки чаще, я думаю, его можно было встретить в несуществующем сегодня кафе под неофициальным названием «Сайгон» (угол Невского и Владимирского). С «малым двойным» в чашечке и в компании с представителями поколения «дворников и сторожей»: Гребенщикова, Цоя, Науменко, Кинчева. Ну и, конечно, в ленинградских рюмочных, подобных маякам Ростральных колонн, указывающим заблудившимся правильный путь. Что и понятно: зима с ноября по апрель. С залива, по прямым, как шпиль Адмиралтейства, проспектам, пробирающий до костей ветер, теплые парадные - редкость, на дорогах - слякоть, а на тротуарах и поребриках - жижа из грязи, соли и снега. В театры-к Товстоногову, Корогодскому, Агамирзяну, Владимирову, Додину просто так не попадешь. В вечно забитый иностранцами Кировский (ныне, как и прежде-Мариинку), тем более - оно и понятно-Нуриев, Барышников. В обоих залах Филармонии как всегда-аншлаги. Зато здесь, в подвальчике, чисто, сухо и тепло. Можно, ни с кем не контача, махнуть рюмку водки, поставить ее на специальную полочку, идущую вдоль стен, и закусить «черняшкой» с четырьмя кильками, издревле называемыми «сестры Федоровы» (по имени когда-то модного женского вокального квартета). А дальше спокойно, ни на кого не глядя, – на улицу. В гости или на выставку. Да мало ли куда. Но, лучше - домой. Потому что в полиэтиленовом пакете подаренный подругой дефицит-пластинка с органной музыкой. Бах, да еще в исполнении знаменитого Браудо! А утром, с томиком Ахматовой или Кушнера в руках, в вечной автобусной давке - на работу. Главное – это дождаться весны, каждая из которых отмечена памятью о запахе свежих огурцов от черных лотков с серебристой корюшкой…
– В вашей книге, уважаемый Лев Яковлевич, с достаточно провокационным названием «Без Москвы» вы даете спорные, на мой взгляд, характеристики обеим столицам, а главное, людям, живущим в них. Вы делаете акцент на их различиях. А можно ли быть объективным «без свидетельских показаний очевидцев»? Ведь найти москвича в Москве также сложно, как петербуржца или ленинградца в Санкт-Петербурге.
– Я пишу прежде всего о своих земляках и о своем родном городе. И, поверьте, найти в Петербурге петербуржца гораздо легче, чем найти в Москве москвича. Об этом говорят цифры. Демографы точно подсчитали, что с семидесятого года прошлого века количество родившихся в Ленинграде стало превышать количество приезжающих. В Москве ситуация обратная. Это раз. Второе: Москва является своеобразным пылесосом, который высасывает и вытягивает из всех регионов страны талантливых людей. Гении рождаются в провинции, а умирают в Москве. Конечно, есть исключения. Я говорю о тенденции.
У меня куча приятелей в Москве. Москвичи объективно имеют массу достоинств. Они радушнее, и у вас выше производительность труда. Мы же не трудоголики. И низкая производительность труда позволяет нам иметь больше свободного времени, которое можно тратить на размышления, выпивки, собирание фантиков от конфет, посещение матчей «Зенита» и бог весть на какие еще приятные и бессмысленные штуки. Например, совершенные знания чего-либо по-житейски совершенно бесполезного, типа, где до революции, располагались булочные Филиппова, а в каких парадных на Каменноостровском сохранились витражи.
Есть знаменитый петербуржский мем, о котором так любят говорить москвичи, – «давай завтра». И это, правда-рефлексия у нас преобладает над деятельностью. Но, с другой стороны, это позволяет нарастить, что называется, подводную часть айсберга. То есть сумму неких знаний, которые писатель Юрий Домбровский называл «факультетом ненужных вещей». В Москве люди занимаются, с точки зрения нормальной жизни, другими, более подходящими вещами. Тем, что можно быстро конвертировать в деньги и славу. В Петербурге, как говорил Бродский, «главное – это величие замысла». Короче, разница между Питером и Москвой – это разница между Бродским и Евтушенко. Грубо говоря, если ты согласен не получать деньги и при этом, как Раскольников, «думать о судьбе Наполеона», ты идешь по петербуржскому пути. Если же ты хочешь просто хорошо и весело жить, ездить за границу, гулять в кабаках, показываться по телевизору, «пахать» и до одури делать «бабки», то проще это, конечно, в Москве. А Петербург, я бы так сказал, – это город для слабых и очень сильных людей.
– Вы говорите о людях. Но о Петербурге, все-таки чаще слышишь – « город-музей», «город-памятник». И крайне редко говорят о людях, живущих в нем. Почему так?
– Петербург живет с головой, обращенной в прошлое, а не вперед, в будущее, как Москва. Москва периодически то горит, то разрушается, но всегда строится заново. Мы приличного строим мало. Зато сумели сохранить, несмотря на войны и разрухи, фактически нетронутым исторический центр.
– Ну-ну. А я вот недавно побывал на смотровой площадке Исаакия и обнаружил, насколько испохаблен стеклянными фурункулами именно центр нашего города. У меня-то как раз ощущение, что за последние двадцать лет власти сделали то, что не смогли сделать немцы во время блокады.
– Конечно, лучше бы этого не было. Но город – это развивающийся организм. Ему невозможно сказать «стой», «застынь». Здесь все завязано на экономику. Приезжает множество людей. Им надо где-то жить. Малоимущие заполняют новостройки. А у кого есть деньги, естественно, хотят жить, работать и отдыхать в центре. Вот откуда эти, как вы говорите, «фурункулы». Есть такое важное понятие в архитектуре, как «патина времени». Любое новое здание кажется безобразным примерно десять лет. А потом оно сливается с пейзажем и перестает раздражать. Знаете, какой скандал вызвало появление Елисеевского магазина на Невском? А храм Спаса-на-Крови? Александр Бенуа умолял большевиков взорвать этот собор, потому что, как он считал, он «разрушает» классическую пушкинскую застройку и дом постройки великого Адамини. Ну и кто был прав? Может быть, на тот момент – Бенуа. А сегодня мы можем себе представить панораму канала Грибоедова от Невского без этого храма?!
– Сегодня есть те, кто способен сказать современному Бенуа «нет, не взорвем» или «да, построим»?
– Знаете, если и есть у нас в городе что-то хорошее, так это отношение к прошлому. Ни в одном городе Европы, это я знаю точно, а может быть, и мира, нет такого мощного и активного градозащитного движения, как в Петербурге. Кстати, изучен он лучше, чем многие города мира. У нас есть описание всего, любой улицы, любого дома. Мы знаем почти всех, кто проектировал и строил наш город. И главное – что все это опубликовано и доступно горожанам. Это значит, что наше градозащитное движение осмысленно, я имею в виду «Живой город», борется или нет за тот или иной дом. Если уж мы поднимаем бучу в СМИ, защищая что-либо, губернатор не может не реагировать, потому что на нашей стороне правда. У нас власть всерьез опасается раздражать общественное мнение. Кстати, Петербург – единственный субъект Федерации, где есть сильная оппозиция в Законодательном собрании. И мы этим гордимся.
– Вы, как и я, учитель. Каким образом передаете ученикам вашей гимназии не только свои знания, но и искреннюю любовь к своему городу?
– Я иду от разумного эгоизма. Я говорю ребятам: «Вот есть Западная Сибирь, Ямал, Сургут, Тюмень. Все, кто там живет, все эти огромные территории живут благодаря нефти. У нас с вами нефти нет, но есть огромный культурный слой. Мы на это живем в значительной степени. Например, малый бизнес многих ваших родителей, простроен именно на этом. Круизные теплоходы, обслуживание музеев, экскурсии, транспорт, гостиницы и все такое прочее. Если вы не будете сохранять наш культурный слой, если вы его разрушите, дорогие детки, вам не на что будет жить».
– Неужели вот так просто можно вырастить поколение патриотов?
– Да. Все так просто. И думаю, что так делаю не только я, но и учитель истории где-нибудь в Венеции, Париже, Барселоне, да даже в Нью-Йорке. Что касается «священных камней», «припадания» к ним, целования здания, построенного при каком-нибудь царе, так ничего этого делать не надо. Это вызовет лишь обратный эффект.
– Я хочу узнать ваше мнение о едином учебнике истории. По реакции вижу, что этот вопрос вам задавали много раз, но подождите подозревать меня в непрофессионализме. Разговоры об этом велись больше года назад. То есть еще до войны с Украиной. Сегодня ситуация изменилась в корне. Вместо информации и просвещения – оголтелая пропаганда и разжигание ненависти. Поэтому вопрос об истории, о ее преподавании в школах и, конечно, об учебниках–по сути, вопрос о сохранении нашей страны как части цивилизованного мира.
– Хороший учитель найдет тысячу способов преподавать свой предмет детям при любом учебнике. Мы с вами учились в советских школах. Причем двух лучших в Ленинграде физико-математических.211-й и 30-й. Вспомните, разве не от учителя зависело то, что вы представляете собой сегодня? А какие люди вышли – элита: ученые, артисты, писатели, журналисты. Руководители страны, между прочим, тоже. Мы, а вернее, такие же, как мы, борясь за сохранение «Англетера», вывели на Исаакиевскую площадь в 1987 году десятки тысяч людей. И власть дрогнула. А референдум по возвращению городу его имени? У власти не было ни одного шанса продолжить жить в Ленинграде. Если учитель – «сталинист», то дай ему в руки учебник, написанный хоть Александром Солженицыным, он и по нему так подберет факты, что это будет проповедь «сталинизма». А какой-нибудь заполошный либерал, доверь ему учеников, сделает все ровно наоборот.
Проблема единого учебника – это проблема плохих учителей, плохих школ. А дети везде нормальные. У них лишь нужно разбудить интерес к той же истории. Они в Интернете найдут ответы. А особо любопытные придут в такую библиотеку, в которой мы сидим сейчас, потому что в Сети в лучшем случае содержится один процент того, что необходимо знать современному разумному человеку. А в компьютерных базах данных нет очень многого из того, что необходимо для изучения, например, российской истории. Для реферата в школе на троечку, может быть, и хватит. В вузе это уже твердая «пара», а для научных работ без библиотек не обойтись ни сейчас, ни в ближайшем будущем.
– Неужели вы считаете, что знания, опыт предков, все эти библиотеки и даже Интернет могут что-то реально изменить в ситуации, когда больше половины населения страны верит телевизору? Оказывается, он сегодня самый главный учитель.
– Да, это серьезно. Произошла полная зачистка информационного пространства. В итоге подавляющему большинству населения стало глубоко наплевать на то, что делается в родной стране. Но вспомните, какой был рейтинг у Николая Второго в июле 1914 года? Я понимаю, что его никто не измерял. Так же как рейтинг Леонида Ильича Брежнева в 1978 году. Но можно легко представить, какие они были тогда! И мы знаем, чем все это закончилось. А что до населения, то ведь история и судьба страны решаются не теми, кто лежит на диване и пьет пиво, уставившись в зомбоящик. Вспомните хотя бы август 1968 года. Семь человек вышли на Красную площадь, протестуя против ввода советских войск в Чехословакию. Несколько минут демонстрации спасли честь и достоинство целого поколения интеллигенции огромной страны. Я могу об этом говорить, хотя бы, потому что меня в 68-м самого выгнали из университета за поддержку этой демонстрации. Конечно, постоянное размахивание атомной бомбой и нарушение послевоенных границ в Европе не радует. Но ведь ничего нового в этом нет. А главное – это тупик в развитии государства. И он не за горами.
Наши власти и страна существуют в условиях определенных ограничений как изнутри, так и снаружи. Это надо понимать. Перестать рвать на себе волосы и голосить, чем, увы, занимается сегодня большинство, условно говоря, либеральных средств массовой информации. То есть, живя сегодня, они как бы продолжают жить в Советском союзе, когда в официальной пропаганде фашизм был вообще абстракцией. Ну вспомните: «Бухарин – фашистский агент», «Троцкий – фашистская гадина», «заокеанские фашистские наймиты» и так далее. Злоупотребление словом «фашист» было большой ошибкой советской власти. Получалось, что «фашист» – это просто плохой человек, который почему-то желает зла нашей великой коммунистической Родине. Фашизм жив. И это очень серьезно. Поэтому и разбираться с ним надо серьезно. Надо прекращать истерику. Меня страшно раздражают непрестанные вопли про фашизм. Это мне напоминает известный рассказ «Петя и волки». Потому что, когда придут волки и надо будет кричать «фашизм», в это уже никто не поверит. Надо заниматься аналитической журналистикой, делать экспертные оценки всеобщему взяточничеству, закрытости социальных лифтов, отвратительной идеологии, построенной на прочитанных в юности романах Пикуля.
– Но ведь ни у вас, ни у меня нет возможности этот свой опыт донести до страны, до людей. В лучшем случае это несколько десятков детей, как у вас в классе, либо десяток моих студентов.
– «Делай, что должно, и будь, что будет». Дети должны, выйдя из школы, обладать некими, насколько возможно, объективными данными, историческими фактами. Это наша задача. Вот что мы должны им давать. А дети достаточно умные, чтобы интуитивно почувствовать благодаря этим знаниям, что в стране, правда, а что – неправда. Для подавляющего большинства детей, например, даже в нашей продвинутой гимназии, политика не является чем-то главным и решающим в их жизни. Они думают о другом. О дружбе, о любви, о будущем, наконец. А политика – это всего лишь фон. Причем малоинтересный и малоприятный. Если родителями вбита в головы детей «национально-патриотическая» идея, то я обязан на уроках усложнить их миропонимание, а не переубеждать их. Необходимо вложить в их головы вопросы, которые они зададут, придя домой, своим дремучим и обманутым пропагандой родителям.
Наш действительно главный учитель Пушкин говорил: «Да здравствует солнце, да скроется тьма». Уж если мы, люди, воспитанные эпохой Просвещения, Вольтером, считаем, пусть даже это утопия, что если людям преподавать здравое, критическое отношение к жизни и они станут лучше, мы должны это делать. Только тогда они станут гражданами и не подчинятся никакой деспотии. А что они ей противопоставят: Пушкина или Шекспира, Сократа или таблицу умножения – не важно. На их стороне будет вся мировая культура.
P.S. Наш разговор прервал школьный звонок - Лев Яковлевич торопился на очередной урок. И, как обычно бывает, после часовой беседы возникает диалог уже на уровне невербальном, и вопросы роятся, но ты не успеваешь их задать. Ну почему, например, в гимназии, фактически созданной самим Лурье, он только учитель? И почему он больше не начальник федерального телеканала? И какова тема его очередной экскурсии, которые он проводит уже много лет, для всех желающих?.. Я искренне завидую его ученикам: они могут задавать ему десятки абсолютно любых вопросов каждый день. А главное – получать на них честные ответы. Как, собственно, и все те, для кого мой собеседник создал уникальный Дом культуры Льва Лурье, миссию которого он определил так: «Нескучное просвещение для тех, кто не доверяет академическим и телевизионным шаблонам и хочет видеть прошлое и настоящее живым – таким, как оно есть».