Едва стрелка часов подбирается к двум часам ночи, в воздухе над замершими липами в нашем дворе раздается плачущий голос:
- Я подавлен, крошка,
С самого дня нашего знакомства.
Говорю же, я подавлен, крошка,
С самого дня нашего знакомства.
Наша любовь довела меня до банкротства.
(йеее, бейби!)
Крупный, черный, как лучший уголь по эту сторону Миссисипи, покрытый шрамами певец выводит эту душещипательную историю, аккомпанируя себе скрипучим забором. Вокруг уже собралась толпа восхищенных слушателей: прекрасные, гибкие уличные девки с презрением в глазах, на какое способна только их порода; битые во многих драках джентльмены и даже несколько холеных домашних девочек, явно новеньких в этом собрании. Разношерстная компания.
- Я позволил тебе жить в своём пентхаусе,
Но ты сказала, что это грязный чердак.
Я подарил тебе семеро детей,
А теперь ты хочешь мне их вернуть.
Я подавлен, крошка,
С самого дня нашего знакомства.
Овации. Я ворочаюсь на и без того скомканных простынях и прямо чувствую, как внутри медленно растет ненависть к музыке афроамериканцев и жалость к себе. Где-то в доме залаяла собака.
– Я нашел ее тело в подвале! – надрывается черный певец. Ему вторят бэк-вокалистки: «У смерти всегда облик белого человека!» – Я спросил у Господа, бейби! (йеее!) Я спросил, почему он жесток ко мне?
Это расплата за убийство того типа в Мемфисе (уууу!).
– Я их сейчас поубиваю, – говорю я в темноту. Солист берет на октаву выше и сильнее раскачивает забор.
– Знаете, я попросил у своей крошки пятак,
А она дала мне купюру в двадцать долларов.
Да, я попросил у своей крошки пятак,
А она дала мне двадцатку.
Уоу, знаете, я попросил её купить немного ликёра,
А она подарила мне завод по производству виски.
– Да когда ж вы заткнетесь, твари хвостатые! - с криком запускаю в открытое окно подушкой. Кошки с возмущенным мявом разбегаются. В некоторых квартирах зажегся свет и показались заспанные лица. Глядя на это, старая ворона на крыше подумала: «Ну слава богу, сил нет этот блюз слушать». Она прочистила горло, посидела минуту, прислушиваясь к благословенной тишине и завела:
– Du, Du hast, Du hast mich!
Занимался рассвет.