Пришел ко мне человек оттуда. И я вспомнил. Зашли мы туда на бункеровку, ну и запасы пополнить. Из еды взяли там много китового мяса. Чистая говядина, скажу я вам. И еще почему-то взяли много китовой шкуры. Солено-вяленой. Где-то в два пальца толщиной. Мировой закусон, очень вкусно. Но я не об этом.
Мы, конечно, тут же рванули на берег. И погода была прекрасная. Солнышко и безветрие. После палубы пройтись по почти городской улице – это отлично. Только слегка качает, как всегда сразу после моря. Где-то отоварились, посидели выпили, даже погрелись на этом солнышке. И пошли в кино. Там еще лучше. Что-то от Бельмондо. Лазурное море и очень много солнца. Прекрасные, почти раздетые женщины. Мы уже так по ним истосковались, что влюбились даже в нарисованных на экране.
“Марс”. Морской водолазный бот. Ржавая черная посудина, которая больше четырех баллов не держала. Так по паспорту. Сколько этих баллов было на деле – один Бог знает. Штивало прилично. Я там тогда был навигатором. Приносил на мостик три дальности от разных береговых постов, а штурман брал циркуль, и вырисовывал их на карте. Точка пересечения означала наши координаты. Там он ставил жирную карандашную точку. Размером с пару кабельтовых. Определились. Это вам не какой-то там GPS.
Спальных мест там для науки вообще не было, поэтому мы все спали прямо на полу в лаборатории. Все, кроме меня. Я жил в…как это сейчас называется? Правильно, в студии. В барокамере. Как увидел ее, тут же сообразил и швырнул туда свой рюкзак. Мог даже дверь за собой закрывать, только мне этого было не надо.
Море, солнце, женщины. Аж две серии. Но – закончилось. А на улице нас ожидало что-то. Темнота и свист ветра. Дождь порывами. И - нет корабля. Все корабли ушли на рейд, иначе бы их разбило об стенку.
Как жить? Конечно, взять еще много портвейна. Другого в бухте Провидения тогда почему-то не было. Зато портвейн там тек ручьями. Потом пошли мы в порт, куда же нам еще? Может быть, там что-то и как-то. Девочки из охраны нас туда пропустили. И даже откушали нашего портвейна. Но когда я попросил подержать в руках настоящий наган, мне в этом было сурово отказано. Настолько сурово, что пришлось ей еще налить. Обошлось. И спрятались мы от ветра за контейнерами прямо у воды. Хотя водой это назвать было трудно. До нас не долетало, и то слава Богу.
Портвейн – всему голова. И даже шторм уже не страшен. И вдруг появился он. Наш капитан. Нет, в море он был капитан совершенно настоящий. Но назвать его только горьким пьяницей – это значит ничего не сказать о нем. Весь драный, ботинки без шнурков. Ходил! На сопку! Принес букет цветов на могилу матери! Зная, что его мать похоронена где-то под Рязанью, но видя его горе, налили ему еще. И много налили. Он заплакал и упал навсегда. Пусть полежит. Горе ведь у человека.
Наши девочки из охраны прибежали к нам! Маленький буксирчик доставит нас на судно за портвейн! Нет проблем. Кроме проблемы капитана. Двое прыгнули на взлетающую к небу палубу буксирчика, чтобы принимать голову капитана, другие держали его за ноги. Он зацепился штанами за арматурину, торчащую из бетона. Рванули хорошо. Слетели и штаны и трусы, но капитана мы погрузили. Девочки на берегу взвизгнули, но штаны нам бросили. Счастья вам, девочки!
Как мы перебрасывали капитана с буксира на наш корабль, я уже смутно помню. Не было его потом дня три. И появился он с жуткими синяками. Ведь он на судне сразу выразил свое большое “фэ” старпому. За то, что он увел судно на рейд. Без капитана. И назвал старпома желтой обезьяной. А старпом ведь был кореец. Ну, сами понимаете.
Там, в бухте Провидения тогда тоже случилось. Смерть Высоцкого. Портвейн, слезы и магнитофон. Песни и снова слезы.
Я вот рассказал вам это, и снова пожил там. В своей молодости. Спасибо, что выслушали.