Уже нет терпения. – Так пусть отойдет, – посоветовал Широков. – Тут две минуты ходьбы. – А вы с ним в обнимку ходите. Петя с ужасом вспомнил о провалившемся снеге, больном Синельникове, мутном сумраке, всех злых дядях, которые слушают. Они отстали от друзей и шли дальше, не разговаривая, чувствуя друг друга. Молчали и деревья, и темные сосновые стволы, и хрупкие елочки, и бледная, ломкая трава. Ушли от трассы на северное шоссе, медленно шли по тропинке, глядя под ноги. Шли и слышали, как за пригорком, в бору, раздается тонкое, тяжелое, как постукивание сломанного часа, пение сверчка. На шоссе они попрощались. Петя хотел сразу зайти домой. Хмурый Широков повел его, усадив на черный полированный стул, и объяснил, что Петя не должен ни о чем спрашивать. Конечно, если будет нужно, он сам скажет все Пете. Потом Широков показал Пете окно. Окно было узким и высоким, с выломанной рамой. На подоконнике стояли цветы – черные тюльпаны с тонкими, ломкими трубочками стеблей. И в этом окне было что-