Нет, всё-таки неслучайно совковые власти предписывали туристам, попавшим, пройдя все комиссии и собрав все характеристики, в загранпоездку, ходить по треклятому Западу не в одиночку, а группами по несколько человек, в состав которых обязательно входил штатный стукач.
Едва ли это было связано только и исключительно страхом перед тем, что ЦРУ, Абвер или Моссад завербуют какого-нибудь гражданина Епифана, сумевшего просочиться по блату или дуриком через райкомовские и чекистские фильтры (попал же в Стамбул Геша Козлодоев, хотя едва ли он был образцово-показательным совком). Чаще всего среднестатистический гражданин Епифан (или его вариант дамского пола) не представлял особого интереса для западных спецслужб, ибо ничего такого не знал: работников ВПК и закрытых НИИ за бугор практически не выпускали. А методы дойки полумёртвых от бескормицы коров на молочно-товарной ферме колхоза «40 лет без урожая», которыми могла владеть выпущенная в Европу знатная доярка Дунька Ы., коварных шпионов с Бангладеш не слишком сильно интересовали, ибо фермеры из числа их соотечественников умели доить живых и упитанных коров, что намного более продуктивно и даже душеполезно.
Пуще сглаза правители союзные и региональные опасались за облико морале сограждан, видимо, полагая, что демографический вопрос в СССР решается простым делением — митозом или даже амитозом, подобно раковым клеткам, а от традиционных методов взаимодействия М и Ж советский народ отказался в силу их аморальности и непристойности, неприемлемых для строителей светлого будущего. Вероятно, на такие мысли их подвинула идеологическая одноклеточность сограждан, ими же самими и навязанная, ведь одноклеточные именно так и размножаются — простым делением, без всяческих шуро-мур.
Чтобы они не попадали в ситуации, подобные той, в которую угодил Семён Семёныч в Турции — не будь рядом Геши Козлодоева, один турецкий Аллах знает, чем бы это закончилось (впрочем, если верить Гайдаю, Семёныч угодил в ещё более пикантную ситуацию с участием Анны Сергеевны у себя на родине, из которой его вытащил уже не Геша, а управдом Плющ).
И вот какой казус приключился с четвёркой ярославских комсомольцев, оказавшихся в расmленном Бенилюксе в 70-е годы. Из воспоминаний бывшего научного работника, а ныне пенсионера Востока, выступающего под ЖЖ-шным ником Фрюша. Цитируется по журналу jlm-taurus.
Первая моя заграница была в 1977-ом, в комсомольской группе, где нас было 48 человек: 24 из Ярославской области, а 24 – из Казахстана. И – особо круто – нас пустили сразу в западные капиталистические страны, а обычно сначала человека проверяли на социалистических. Был руководитель всей группы – от обкома комсомола, в номере с ним жил кэгэбэшник, ещё были назначены старосты подгрупп, а кроме того все были разбиты на четвёрки со старшим четвёрки.
Первый день – в Брюсселе. Днём нам гид из окон экскурсионного автобуса показал, где основной торговый центр. И вечером, хотя магазины были закрыты, а денег не было, все решили прогуляться туда пешком – посмотреть витрины. Но когда все – строем по 4 – туда замаршировали, то старшая нашей четвёрки (она же староста ярославской группы) говорит: да ну ещё строем ходить! Айда посмотрим вон те витрины через площадь, а оттуда пойдём напрямик. На месте и встретимся. Сказано – сделано. И вот идём мы по азимуту напрямую – а улицы раздваиваются, они делаются всё уже и темнее (поздний вечер). И освещаются в основном только витринами. И прохожих практически нет. И вот доходим мы до освещённых витрин, где все мои три спутницы замирают. И спрашивают меня, как самого очкастого-начитанного: ЧТО ОНА ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ?
А я перед поездкой всё-всё, что мог, про Бельгию прочёл. И знал, что там сухой закон. И что пyблuчных домов нет. Но есть кафе с девушками. И вот стоим мы перед кафе, где у вывески горят красные фонари. В одной большой витрине свет горит, но шторы закрыты. А в другой освещённой витрине сидит на стуле симпатичная девушка в небрежно наброшенном халатике на голое тело.А я по причине своей комсомолькой молодости и стеснительности-провинциальности ну вот никак не могу своим трём юным ярославнам прямым текстом сказать, ЧТО она там делает. А только говорю им: пойдёмте, пойдёмте к нашим! И думаю про себя с ужасом: первая загранка! Все пошли вместе, а мы откололись – и сразу в пyблuчный дом! Аморалка! Пусть и не я старший группы, но всё равно – закроют нафиг всем нам четверым все выезды!
Пойдёмте дальше! – говорю. А они: не-не, мы постоим, подождём: посмотрим, чё дальше будет!
Не знаю, сколько бы оно тянулось и чем кончилось. Но тут подъезжает к кафе машина, из неё выпадают два бухих месье (сухой закон, ага!) и – вместо того, чтобы завалить в кафешку, - останавливаются и начинают рассматривать моих девиц. Очень так оценивающе.
И тут до меня доходит. Узкая улочка, вечер, кафе с красными фонарями. А напротив, привалившись к стеночке в позе ожидания, стоит паренёк (я), а с ним три девицы. Ясное дело: cymeнёр-частник. И девицы – качественные, упитанные, кровь с молоком, бело-розовые, не то, что ихние худосочные.
И так они стали моих девиц разглядывать, что они слегка засмущались и сказали: ну ладно, пошли... Потом уже я объяснил им, где мы были и какие у них были интересные возможности.
...А когда я в 1977-ом вернулся из этой поездки, то Женя Водкин, услышав рассказ о ней, сказал: «Он был в Голландии? И вернулся? ИДИОТ!..».