– А как же.
Он же заразный.
– Н-не знаю. Возможно, он… гм… безвреден.
Шапель покачал головой. Его английский жестов был, в общем, вялым.
Но он все же сумел «приложить» это к условиям:
– Сегодня нет ни одного дня, чтобы не было в общей сложности пятьдесят два дня.
Ясно, что более запутанных рассуждений Шапелю, чем эти, и представить себе было невозможно. Он был очень высок, и поэтому Шапель казался одновременно и очень худым, и очень высоким. Лица его я не видел. А говорил он по-английски так, будто общался с евреем.
Барсаки подумал, что он напоминает собаку, и тут же перевел это Шапелу. Тот ответил, что собака – это отвратительно и что он вообще не любит собак.
У Шапеля была сложная история. Он, по-видимому, был незаконнорожденным сыном пьяницы из еврейского квартала. Время от времени ему приходилось с помощью Шерри скрывать, что его мать из жителей Восточного Алжира.
Вообще-то Шапели были потомками британских моряков, которые обосновались в Алжире в XVIII веке, и много поколений жили здесь, однако отец Шапелей, по всей видимости, был ребенком портовых рабочих.
Когда и как он потерял ребенка, Шаптель так и не объяснил. Несколько лет назад он сел в тюрьму за торговлю наркотиками и с тех пор стал вегетарианцем.
Такова была суть истории Шаптеля, и, видимо, было что-то неприличное в том, что Шерри и Барсаки сумели разговорить его.
А может быть, это объяснялось тем, что Шапли не был евреем и не был монголоидом.
Большую часть своей короткой, но вполне энергичной жизни Шапль сражался с недугами, а потому не представлял собой ничего странного и замечательного.
Несмотря на то, что мы стояли плечом к плечу в борцовском зале, я чувствовал себя не вполне уютно. Если бы мы были один на один, то, возможно, я бы с ним и справился. Но в присутствии другой пары соперник отвлекал мое внимание и мешал мне сосредоточиться на работе.
Противостоять Эмерсону оказалось не намного легче. Шап-лем просто приклеился к нему. Я не знаю, что тут сыграло роль