Он хотел поехать в отпуск куда-то на Черное море. С местом определились еще в декабре. И денег отложили. Но она заупрямилась: боюсь ехать. Потому что эпидемия. И мать плохо себя чувствует. Как ее оставить?
Он принялся ее убеждать, что болезнь – это социальный миф, который телевизор выдумал. А мать у нее не такая старая, и ее запросто можно оставить, ничего с ней не случится.
Она пропустила мимо ушей все, что касалось социального мифа. А слова про мать ее задели. И она выдавила, что ее мама заслуживает уважения.
Он начал оправдываться и нечаянно сказал что-то еще, не менее обидное про ее семью. Это, что называется, вырвалось. Она поднялась, как темная туча. Начала кричать, что он не только ее мать оскорбил, но и ее. И они, обиженные, рванули друг к другу, крича гневные слова.
Тут же был его друг. Он успел встать между ними. И принял удар на себя. От него. Но его жену как бы закрыл собой.
Она кинулась в ванную. Потому что некуда было бежать. А муж – на улицу. Он даже куртку не взял. Понес его нервный ветер куда-то. Он и сам не знал. Все внутри негодовало. Чувствовал, будто жизнь закончилась. Она – его жена – ограниченная и злая. Она готова ради своей мамы крест поставить на их молодой семье. И как он ошибся, когда женился на ней!
Летел по улице. Разум воспаленный что-то кричал, душа болела, глаза покраснели.
Подлетел к повороту – что-то ударило в бок. Отлетел. Оказался в луже. Начал подниматься. Пришлось опустить руку в самую грязь, потому что нужна была опора. Стоит, шатается, нет в ногах уверенности.
Кто-то взял за руку. Посмотрел – друг. Не выпуская его руки – вытащил из грязи. Положил ладонь на его плечо – крепко получилось. И повел. Молча шли. Вопросов не было.
Пришли к другу в общагу, в комнату, которую он снимал. Зашли. На кровати появились спортивные штаны и футболка. А еще полотенце. Пошли в душ – от грязи отмываться. Оба запачкались. А его грязные джинсы и толстовка – на кухне в стиральной машинке – крутятся.
Поднялись, чистые, в комнату. Друг поставил раскладушку. И только тогда вымолвил слово: «Ложись».
А сам вышел в коридор. Позвонил его жене. Сказал, что все нормально.
А молодой муж лежал на раскладушке. Уснуть не получалось. Ему вдруг стало мерзко и противно. За себя. Что раскричался, как больной, как ненормальный. Из-за чего? Зачем что-то про ее мать говорил? Только потому, что хотелось к морю поехать? А еще руку поднял - ужас!
Лежал, и вся правда – горькая и неприглядная – стояла перед ним во весь рост.
И этот бег по улице, и машина, которая его толкнула в бок. И грязная холодная лужа. А ведь мог бы и погибнуть! И из-за чего? Из-за того, что очень хотелось к морю поехать.
Ходил по лезвию ножа. Нельзя, не может мужчина так вести себя.
И она – там – дома – тоже себя терзала. Тоже думала про машину и про лужу. И ясно понимала, что он – муж – прошелся по лезвию ножа. А про маму он ничего обидного не сказал. Это ей показалось.
Она корила себя, и он корил себя - на раскладушке. И обоим было стыдно. Было неприятно.
Начал засыпать. И вдруг ясно осознал, что ударил в лицо близкого, родного человека. И этот человек бежал за ним по черной мокрой улице. И вытащил его из лужи. И привел под свою крышу. И отвел под душ. И уложил. И дал свою одежду. И как он мог забыть?
Вылез из постели. Друг сидел в углу. Тускло горел ночник. И этот человек, что тоже бежал по сырой улице, что-то пытался читать. Наверное, делал вид, что читал. Трудно же уснуть! Услышал движение. Провернулся и увидел, что тот, кто пару часов назад бежал, как сумасшедший, куда-то, подошел и по-настоящему, так, как это делается в таких случаях, встал на колени. И сказал: «Прости меня, брат. За все прости».