2 августа 1942 года состоялась Кущёвская атака — бой казачьих военных частей Рабоче-крестьянской Красной армии против наступающих частей вооружённых сил нацистской Германии. Сражение произошло у станицы Кущёвской Краснодарского края. Одна из последних в мировой истории кавалерийских контратак в плотном верховом строю (атака “лавой”).
Кущевская атака, один из из ярких примеров боевой славы кубанского казачества в годы Великой Отечественной, пример массового героизма воинов 17-го Кубанского казачьего кавалерийского корпуса.
После оккупации Ростова на Дону и форсировании Дона, в конце июля - начале августа 1942 года ситуация на Южном фронте была критической. Немецкие войска, практически не встречая сопротивления, продвигались вглубь Кубани, прорываясь к нефти Кавказа. Наступление на Кавказ, преследовавшее стратегические для немцев цели, шло полным ходом.
17-я немецкая армия развернула наступление по кубанской степи. 28 июля Южный фронт был расформирован, а его войска переданы Северо-Кавказскому фронту. Войскам была поставлена задача любыми средствами остановить наступление противника и восстановить положение по южному берегу Дона.
Северо-Кавказский фронт был разделён немцами на две оперативные группы: Донскую (51-я армия, 37-я армия, 12-я армия и 4-я воздушная армия), которая прикрывала ставропольское направление, и Приморскую (18-я армия, 56-я армия, 47-я армия, 1-й стрелковый корпус, 17-й кавалерийский корпус и 5-я воздушная армия при поддержке Азовской военной флотилии), которая оборонялась на краснодарском направлении. 9-я и 24-я армии были отведены в район Нальчика и Грозного. 51-я армия была передана под Сталинград. Одновременно немецкое командование передало 4-ю танковую армию в состав группы армий «B».
30 июля 1942 года горнострелковый разведывательный отряд, шедший во главе 4-й горнострелковой дивизии вермахта, вышел к реке Ея западнее большой казачьей станицы Кущёвской, здесь и произошли описываемые события.
У моста разведывательный батальон 94-го горнострелкового полка залёг, дожидаясь подхода подкреплений из состава 91-го стрелкового полка. Пополнив силы, немцы пошли в наступление, но встретив сопротивление советских войск, откатились. Тем временем, основные силы 4-й горнострелковой дивизии без успеха попытались расширить захваченный плацдарм у хутора Ленинского. Немецкое командование решило использовать плацдарм у Кущёвской, удерживаемый соединениями 73-й и 125-й пехотных дивизий, для дальнейшего развития атаки.
Заняв оборону на берегу реки в районе станиц Кущевская, Шкуринская, Канеловская, две донские и две кубанские дивизии преградили путь катившейся к Кавказу фашистской лавине. 17-й кавалерийский корпус генерала Н.Я.Кириченко в составе 12-й и 13-й Кубанских, 15-й и 116-й Донской казачьих дивизий задержал наступление немцев на три дня.
2 августа 1942 года казаки 13-й Кубанской дивизии в конном строю атаковали немецкие войска у Кущёвской. Бой длился три-четыре часа…
Для начала казаки сосредоточилась среди полей неубранной кукурузы и подсолнухов; затем, развернувшись в кавалерийскую лаву шириной полтора-два километра, 29-й Адыгейский и 32-й Курганинский полки пошли в атаку при поддержке артиллерии и танков.
Один из ее участников - Я. П. Сторчак вспоминает:
«Внезапно ударила наша артиллерия, мы ринулись в бой, не думая ни о чем, чувствовали только ненависть к фашистам и желание победить. Гитлеровцы пришли в себя с опозданием. Мы уже почти сошлись. Снаряды начали вырывать из наших рядов людей и лошадей. Мы разозлились и ринулись на немцев, они стали отступать».
Казаки врубились в немецкие порядки, прорвались через оборонительные позиции, после чего вступили в затяжной бой с гитлеровцами в самой станице Кущевской.
Немцы опешили. Они и до этого были наслышаны про казаков, но под Кущевской увидели их во всей красе.
Любой военный теоретик скажет: конник против танка — погибший конник... Но казаки, якобы, нашли способ борьбы с бронированной техникой. Казак, активно маневрируя, чтобы не быть срезанным из пулемета, подлетал на коне к танку и ... спешивался прямо на броню. А потом разбивал над решеткой двигателя бутылку «молотовской жидкости» и прыгал в траву, предоставляя танкистам «морочиться» с запылавшей машиной. Как правило, подстрелить отважного кавалериста немцы не успевали... Впрочем, немецкие архивы вообще отрицают наличие на поле боя более-менее серьезных танковых сил. Так, мол, две-три штуки танков и было…
Рассыпавшись по улицам станицы, казаки преследовали разрозненные группы и одиночных немцев, замедлив свое наступление. Это позволило войскам противника организовать контратаку, которую встретил прямой наводкой противотанковый артдивизион капитана Степана Чекурды, успевший к тому времени занять позиции перед самой станицей.
В ходе последующего боя за Кущевскую, который длился несколько часов, она несколько раз переходила из рук в руки. Но, в конечном итоге, понеся значительные потери и не получив поддержки от соседних частей, части 17-го кавалерийского корпуса отошли на позиции, которые занимали перед атакой. Примерно в то же время другие части вермахта вышли в тылы 17-го кавкорпуса, из-за чего 12-я кавалерийская дивизия была вынуждена занять круговую оборону в станице Шкуринской, а 116-я дивизия четверо суток вела тяжелые оборонительные бои в районе станицы Канеловской. В конечном итоге, не добившись успеха в этом районе, из-за упорного сопротивления частей 17-го кавкорпуса, немецкие войска были вынуждены изменить направление своего наступления на Краснодар и Армавир...
Из воспоминаний ветерана Кубанского казачьего кавалерийского корпуса гвардии казака Ефима Ивановича Мостового:
«День мне этот не забыть. Да и как забудешь свое боевое крещение! 2-е августа, 42-й.
Погас клинок зари, и сразу навалилась духота. В выгоревшем от жары небе начинает нещадно палить солнце. Стоим в конном строю, лошадь подо мной неспокойна, наверное, мое состояние передается и ей. Перед строем - наш командир полка майор Поливодов.
- Говорить много не буду, товарищи казаки, - в седле он как влитый, конь его тоже не дрогнет. - Генерал нам все сказал. Николай Яковлевич Кириченко прошлым днем объехал, обошел весь наш корпус. Он был тоже немногословный с нами, но речь короткую его я запомнил навсегда.
- Перед нами отборные вояки Гитлера. Горно-стрелковая дивизия «Эдельвейс» с приданными частями СС. Красиво, гады, назвали себя, да только в их поганых, кровавых руках любой цветок умирает. Остановить их не могут. От безнаказанности обнаглели, своей кровью еще ни разу не умывались. Вот мы их и умоем. Кроме нас - некому. На фронте паника. Ну а мы же казаки.
Конную атаку генерал принял решение провести у станицы Кущевской. Перед строем понесли наше Боевое Знамя. Вот оно совсем рядом, внутри как-то защемило. Я стоял впереди... Легкий ветерок шевельнул его складки, бархат коснулся моего лица. На меня дохнуло, я в этом никому тогда не признавался, домом. Пахнуло парным молоком и только что выпеченным хлебом. Необъяснимо, да? Так пах подол платья у моей матери. Из горячей печи хлеб она принимала в свой подол. Ну и им утирала мои мальчишечьи слезы... Показалось еще, что не пропыленная дорогами, обожженная солнцем материя коснулась моего лица, и ладони матери. Не мужские впечатления, конечно. Да и было мне тогда едва восемнадцать. Я у матери один «на ходу» остался. Отец к этому времени с тяжелым ранением в госпитале оказался, а старший брат погиб еще в 41-ом.
- Давайте, братья-казаки, просто вспомним, что видели наши глаза, - снова донесся до меня голос нашего командира майора Поливодова. Чтобы не было у нас никакой пощады к этой нечисти, чтоб рубали мы ее остервенело.
А что вспоминать то? За дальней лесопосадкой горело подожженное немцами пшеничное поле, а еще вчера мы прошли сквозь раздавленную их танками станицу. Прямо через сады, огороды - на танках, разворотили хаты, гонялись за не сумевшими спрятаться детишками, женщинами, стариками, забивали их. Уцелевшие смотрели теперь на нас угрюмо, мы глаза отводили. Нам только что не плевали вслед. С нами никаких надежд уже не связывали. Обида жгла нутро. Но станичники были по-своему правы.
- Покажем этой сволочи, что наши степи - это им не Елисейские поля. - Заканчивал свою речь Поливодов.
Если честно, я не знал тогда, что это за поля такие, и где они. Да и не только я, наверное. Но командира мы понимали. Обо всякой там Европе он говорил, которая до неприличия споро и скоро под Гитлера улеглась. Не уважали мы их. Союзников тоже не уважали. Да и были ли они у нас тогда... Последние слова командира вышли не совсем традиционными: - Ну с Богом, казаки. За Родину, за Сталина!
Тут ударила наша артиллерия на подавление. Развернулись и мы для атаки. Пошли по степи лавой. В ширину - километра на полтора-два. Пошли по старому казачьему обычаю молча, только шашки над головой вращали. Над степью завис зловещий свистящий шорох. И загудела земля от тысячи конских копыт. Вот этот звук, увиденная картина немцев, по-моему, и парализовали. Мы мчались на них, а в ответ - ни одного выстрела. Опытные казаки говорили нам, молодняку, что свою пулю, когда она в воздухе, чувствуешь, вот она, твоя смерть, уже выпорхнула из вражеского ствола. Я ничего подобного не чувствовал. Я уже и не слышал ничего, мир вокруг онемел. А нутро разрывала ненависть. Та самая, которая лютой зовется. Я ее даже как-то физически ощущал. Только бы дотянуться до врага, а там уже как придется - клинком его, голыми руками, зубами. Об этом я потом очень точные слова у Шолохова нашел. «Свою ненависть мы несем на кончиках наших штыков», - писал он. Мы свою несли на лезвиях клинков. После войны, кстати, мне довелось увидеть нашего великого писателя.
Гитлеровцы пришли в себя с опозданием. Мы уже почти сошлись. Разрывы снарядов начали вырывать из наших рядов людей и лошадей. Один снаряд лег почти рядом, горячая волна упруго прошлась по мне и все. Я уцелел. А потом я увидел своего фашиста. Они же даже не окапывались, так, залегли в бурьяне. Мой заслонил для меня все, я отчетливо увидел его каску, серые глаза, он щурился, наверное, солнце мешало, мы же неслись со стороны солнца. И без звука забился в его руках, как в падучей, автомат. И он не попал. И тут я достал его, как раз под каску, как учили, тут, главное, по каске не рубануть. Но и каски у них не у всех были. А потом уже работали инстинкты. Мир то включался, то выключался. Я видел, как винтом вворачивался в гущу гитлеровцев командир другого полка Соколов. Лучшего рубаку я вообще не знал. Говорили, что в том бою он срубил двадцать врагов. Но, на беду, и его пуля нашла.
Врезалась в память другая картина: мчится на коне наша Ксения Кулибаба. Казачка-девчушка, семнадцати лет. Поводья опущены, и на ходу из ППШ очередь дает. Нравилась она мне, желание мелькнуло, чтобы уцелела. Уцелела, но в любви ей я так и не признался, скромный был, нашлись поухаристее меня. А потом фашисты авиацию запустили. Да толк-то, от нее какой? Мы же такими клубками крутились, так все смешались, что своего положить - очень даже просто. Самолеты начали на бреющем ходить, может, на нервы давили? Да только кому? Лошадям нашим? Лошадей наших этим не проймешь, ну а люди этот рев и не слышали. Тут на земле такая, как сейчас выражаются, кровавая разборка шла. Вопли, стоны, ругань. Гитлеровцы на своем лают, ну а мы кроем их своими «этажами». Я хорошо материться не умел, отец не дозволял, еще в детстве за сорное слово так по губам нашлепал, что они у меня как у африканца стали, а тут, в бою, откуда только и бралось. Были паузы в бою. Мы же врубились в немецкие порядки на несколько километров. На каком-то колхозном стане, помнится, разметали что-то в виде их штаба. Рядом чадно дымили два подбитых танка. Возле танка тлели трупы. В себя начал приходить возле затянутого зеленой плесенью пруда.
Бой закончился, и мы пили застоявшуюся, густую от всякой расплодившейся в ней заразы воду. И ничего нас не брало. Признаюсь, потом, после боя, почему-то лились из глаз слезы. И ничего поделать не мог. Старые казаки успокаивали, мол, после первого раза так бывает. Дотронулся до лица, а оно все к корке из пыли, пота, крови... Крови на нас было много. И на лошадях наших. Долго мылись.
После того боя меж собой мы так говорили: мол, Мамаю давным-давно на Руси Мамаево побоище устроили, а мы Гитлеру теперь - Кущевское. Кавалерийская рубка, конечно, вещь жестокая, да на то и война.
А о сражении под Кущевкой молва по всем фронтам разнеслась. Газеты писали, Левитан в сводках Совинформбюро рассказывал. А Верховный Главнокомандующий сам лично директиву составил, которая обязывала ознакомиться с нашим боевым опытом каждого, кто держит в руках оружие, учиться побеждать на образце казаков генерала Кириченко. Мы, казаки, были, выходит, выбраны как эталон воина в тяжелую годину для Родины - честь, которой не удостаивался до этого ни один другой род войск в нашей Красной Армии.
Ну а войну наш корпус закончил под Прагой. Но меня к тому времени ранили, так что мне, к сожалению, не пришлось напоить своего коня из Влтавы. И друзья уже расскажут, что река хорошая, большая, хотя, конечно, куда ей до нашей красавицы-Кубани».
В Кущевской атаке отличились многие. Особый почет стяжал полный Георгиевский кавалер, казак Константин Недорубов. Ко времени событий ему было 52 года, однако старый рубака вместе с сыном «положил» 70 фашистов. В его наградном листе указано: «Попав в окружение под станицей Кущёвской, огнём из автоматов и ручными гранатами, вместе со своим сыном уничтожил до 70 фашистских солдат и офицеров». За бои в районе станицы Кущевская казак был удостоен звания Героя Советского Союза.
З августа под станицей Шкуринской найден был убитый немецкий обер-лейтенант. При эсэсовце был планшет, а в нем — потрепанная тетрадка с дневниковыми записями. Немец успел поделиться с миром впечатлениями о конной атаке:
«Перед нами встали какие-то казаки. Это черти, а не солдаты. И кони у них стальные. Живыми нам отсюда не выбраться»
А вот мнение итальянского офицера, принимавшего участие в том бою:
«Одно воспоминание о казачьей атаке повергает меня в ужас и заставляет дрожать. По ночам меня преследуют кошмары. Казаки — это вихрь, который сметает на своем пути все препятствия и преграды. Мы боимся казаков, как возмездия всевышнего».
У этого боя было еще одно очень важное последствие, о котором, к сожалению, редко сейчас вспоминают: отрезвляющее воздействие на гитлеровцев, которые возлагали слишком радужные надежды на российское казачество. Официальная пропаганда обещала им, что казаки будут встречать освободителей с цветами. И с радостью, в массовом порядке обратят свое оружие против коммунистов.
Известно, что в начальный период войны немцам удалось привлечь на свою сторону довольно большое число казаков, продавшихся за обещания создать независимое казачье государство и идеи реванша за проигранную гражданскую войну. Немецкие газеты и кинохроники того времени постоянно рассказывали о подвигах казачьих частей и подразделений вермахта. И хотя с казаками Красной Армии немцы встречались уже не раз, именно кущёвская атака произвела чрезвычайно мощный психологический эффект и породила множество слухов, легенд по обе стороны фронта.
Именно поэтому сейчас так трудно найти упоминания о ней в немецких источниках, поэтому и современные духовные наследники доктора Геббельса столь старательно занижают значение и масштаб этой славной страницы российской военной истории и истории казачества.
Рассказ санинструктора Зины Корж:
«После Кущёвской битвы — это была знаменитая конная атака кубанских казаков — корпусу присвоили звание гвардейского. Бой был страшный. А для нас с Олей (напарницей) — самый страшный, потому что мы ещё не привыкли воевать, очень боялись. Я, хотя уже воевала, знала, что это такое, но вот когда кавалеристы пошли лавиной — черкески развеваются, сабли вынуты, кони храпят, а конь, когда летит, он такую силу имеет; и вся вот эта лавина пошла на танки, на артиллерию, на фашистов — это было как в страшном сне. А фашистов было много, их было больше, они шли с автоматами, наперевес, рядом с танками шли — и они не выдержали, понимаете, они не выдержали этой лавины. Они бросали пушки и бежали»...
Адольф Гитлер по итогам боев на рубеже, который по его мнению немецкие войска должны были пройти за несколько часов, направил разъярённую радиограмму генералу-фельдмаршалу Вильгельму Лист: «…если повторится еще одна Кущевка, не научитесь воевать, прошагаете в штрафной роте через Кавказские горы».
⠀
Казаками в боях под Кущевской было убито более 1000 фашистов. Казаки проявили массовый героизм: в атаку на врага они шли семьями – сыновья, отцы, деды. Это была крупнейшая классическая атака в конном строю Второй мировой войны и блестящая тактическая победа.