Вашему вниманию - известнейше начало известнейша романа руской литературы, приведенно к стандартам Новой руской краткости, выработанным в стихах велика поэта Паулемнуса. Заметьте, что Нова руска краткость понятна любому носителю руска языка и полностью совместна с ним. Нова руска краткость - это не иностранен язык, а руск язык, из ктора выкинуто всё лишне. Это язык с падежами и спряжениями, как латынь и санскрит, это не упрощён язык для дебилов, а улучшен язык для великой литературы великой страны.
Итак, "Анна Каренина" Льва Толстого в Новой руской краткой версии. Обратите внимание как на похожесть, так и на отличие Новой руской краткости от школьна руска языка. Отличия состоят: в тотальном неполногласии, в тотальной краткости прилагательных, в исключении избыточных префиксов и суффиксов. Сходство: в склонениях и спряжениях, за небольшой разницей в единственном числе родительна падежа, в предлогах и союзах. Наслаждайтесь!
Все счастны семьи похожи друг на друга, кажда несчастна семья несчастна по-своему. Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшей в их доме француженкой-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это длилось уже треть день и мучительно чуялось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чуяли, что нет смысла в их сожитии и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшися люди боле связаны меж собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа треть день не было дома. Дети бегали по всему дому, как теряны; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей ново место; повар ушел вчера со двора, во время сама обеда; черна кухарка и кучер просили расчета. На треть день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычен час, то есть в осмь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полно, холено тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой страны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза. «Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то америкско. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стекляных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и ки-то малы графинчики, и они же женщины», — вспоминал он. Очи Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. «Да, храшо было, очень храшо. Много еще что-то там было отлична, да не скажеш словами и мыслями даже наяву не выразиш». И, заметив пласу света, пробившуся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шиты женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), оделанны в златист сафьян туфли, и по старой, девятилетней вычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, кде в спальне у него висел халат. И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб. «Ах, ах, ах! Ааа!..» — замычал он, вспоминая все, что было. И его воображению предстали опять все подробности ссоры с женой, вся безвыходность его положения и мучительней всего собна вина его.«Да! она не простит и не может простить. И всего ужасней то, что виной всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» — пригворивал он с отчаянием, вспоминая тяжлейши для ся впечатления из этой ссоры. Неприятней всего была та перва минута, кда он, вернувшись из театра, весел и доволен, с огромной грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к дивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастной, открывшей все, запиской в руке. Она, эта вечно озабоченна, и хлопотлива, и недалека, какой он считал ее, Долли, недвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.— Что это? это? — спрашивала она, казя на записку. И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не толь само событие, коль то, как он ответил на эти слова жены. С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, кда они нежданно уличены в чем-будь слишком стыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в кторо он становился пред женой после открытия его вины. Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, ставаться даже равнодушным — все было бы лучше того, что он сделал! — его лицо совершенно невольно («рефлексы главна мозга», — подумал Степан Аркадьич, ктор любил физиологию), совершенно невольно вдруг лыбнулось вычной, доброй и потому глупой лыбой. Эту глупу лыбу он не мог простить си. Увидав эту лыбу, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойной ей горячностью, током жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа. «Всему виной эта глупа лыба», — думал Степан Аркадьич. «Но что ж делать? что ж делать?» — с отчаянием гворил он си и не находил ответа.