Мою собаку, Мотю, очень интересуют ежи. Дело в том, что живу я в своем доме, на небольшом клочке земли. Ну, большой-небольшой, но Моте есть, где размять свои одиннадцатилетние кости.
Так вот, рядом с нашим участком стоит старый соседский сарай, место под которым издавна облюбовано ежиковым семейством. Ежи эти имеют странное пристрастие - ходить по нашему участку. Делают они это по одному и тому же маршруту и по ночам, обычно с полуночи и часов до двух-трех. Пройти им надо - от своего сарая до улицы - метров двадцать. Не знаю, почему они выбрали такую странную дорогу: можно было бы спокойно пройти по соседскому участку, где никогда собак не бывает. Я честно пытался объяснить это ежам, убеждал их, призывал к их, ежиному разуму, к логике, в конце-то концов. Не помогло. Они только смотрели на меня своими круглыми и довольно враждебными глазами-бусинками и делали по-своему. Видимо, они считали, что маршрут, по которому они ходят, проложен их предками, и не мне менять уклад, сложившийся десятилетиями. И вообще, видимо, они считали, что борются за правое, но не ведомое мне, дело и я не им указ. Я плюнул и решил: будь, что будет. Так они и боролись, и сейчас борются. Но я об этом сказать ничего не могу, потому что ежиный язык пока знаю плохо и мало что понимаю в их – ежиных – делах.
Так или иначе, но раза два-три в месяц, начиная с мая и по октябрь, происходит вот что. Часа в два ночи меня будит истошный щенячий визг. Этот визг я хорошо знаю. Я понимаю: если Мотя так визжит, несмотря на свой преклонный возраст, значит, она встретила очередной шарик, утыканный иголками. Мотя понимает, что шарик живой и старается завязать с ним веселую игру. Зная, чем заканчиваются эти игры (для ежа) я, проклиная все на свете, выхожу из дома и зову Мотю. Она ошалело взглядывает на меня и нехотя идет в дом. Такие ночные "игры" продолжаются много лет, и я научился не ждать, не думать, ушел ли еж. Сначала я за ежей переживал, выходил из дома, подхватывал колючий и фыркающий шар лопатой и отправлял его за пределы своего участка. Но потом я понял, что мои усилия излишни. Теперь я знаю, что двух часов бывает достаточно для того, чтобы ежик - большой он или детеныш – пошел бы своим ежиным маршрутом. И если мне, после всех этих приключений не спится, то часа через два я выпускаю довольную Мотю во двор, а если засыпаю, то не менее довольная Мотя спокойно укладывается в доме и ей, судя по всему, снятся приятные сны.
Надо сказать, что собачье-ежовому общению я выучился еще в юности. Жила на нашем участке дворняга по имени Дик. Жизнь Дика была довольно длинной (он прожил лет пятнадцать) и к концу жизни выучил вот какой трюк. В годы своей юности и зрелости Дик, как и Мотя, визжал при появлении ежа. Но потом он понял, что действовать надо по-другому. Теперь, выходя утром из дома, я обнаруживал метровую яму, землю, хаотично разбросанную вокруг этой ямы, и веселого, виляющего обрубком хвоста Дика (хвост ему обрубил кто-то, к кому Дик отправился в гости однажды ночью). На дне ямы лежала шкурка ежа. А сытый и довольный Дик отслеживал мою реакцию.
Вначале реакция была эмоциональная. Я ругался и говорил Дику, что он не прав. На это Дик отвечал, что ежа никто не звал, и он сам виноват, пытаясь пройти без спроса по его, Дика, территории. В конце концов, я перестал фонтанировать эмоциями и пришел к выводу, что мне с Диком не совладать, и его собачью натуру я переделать не в состоянии.
Так и продолжалось несколько лет. Раза два-три в месяц я выбрасывал шкурку, закапывал яму и спокойно ждал нового ежа.
Теперь, вспоминая Дика, я с опаской жду, когда Мотя окончательно изучит чужие повадки - ежей и мои - и превратится в тихого ночного убийцу. Но я понимаю, что жить нам с Мотей осталось немного. Поэтому, надеюсь, Мотины ночные игры ограничатся громким ночным визгом и веселой игрой.