Я очень люблю классическую литературу. И очень люблю Чехова. Поэтому информация о том, что за новое прочтение «Вишневого сада» взялся академический режиссер К. Богомолов, меня насторожила. И, как выяснилось, не напрасно. Роль Раневской в грядущем спектакле "Вишневый сад" сыграет трансгендер Н. Максимова.
Я хорошо понимаю, что талантливому режиссеру Богомолову ни до творческого замысла Чехова, ни до особенностей поэтики его пьес ровным счетом никакого дела нет. Мы живем в эпоху болезненного самовыражения, и любой материал - будь то Шекспир или Пушкин – становится лишь поводом для демонстрации собственных креативных возможностей, причем безотносительно как к здравому смыслу, так и к нравственно-этическим нормам.… Художественный текст в новой творческой реальности - удобная площадка для самоутверждения и хайпа. Можно ли осуждать за это творческую единицу? Нет, конечно. Творческие единицы они такие, амбициозные…
У меня лично вопрос только один: зачем обращаться к классике? Ведь имеются же и тексты, соответствующие нестандартному и причудливому режиссерскому замыслу, и авторы, готовые написать о суровой доле трансгендеров, лесбиянок, гей-сообществ (авторы, осознающие сложность и трагизм гендерной самоидентификации…). Но нет же, позвольте модным творцам как-то по-новому проницательно (и что главное свободно, без стереотипов и литературоведческих штампов! – вспомним «Манифест» того же К. Богомолова) прочесть Достоевского и Чехова…
Карамазовщина, ей-Богу, какая-то…
Ну вот какое прочтение Чехова готовит режиссер Богомолов, привлекая на роль Раневской трансгендера? Зачем глумится модный режиссер над гениальным текстом великого русского драматурга?
К слову, Чехов в изображении персонажей всегда требовал «бытовых» подробностей. Не случайно он укорял А.С. Суворина за то, что один из персонажей его пьесы дан «без определенной внешности»: «не пьет, не курит, не играет, не хворает». «Надо пристегнуть к нему какое-нибудь качество, - говорил писатель, - чтобы актеру было за что уцепиться».
Однако правдивое, жизненно-верное - отнюдь не синонимы грубого натурализма и откровенной пошлости. Ведь то обстоятельство, что Раневскую сыграет трансгендер Н. Максимова, не добавит характеру героини ровным счетом ничего. Кроме хайпа и одиозности, разумеется.
У Чехова в облике Раневской нет резких очертаний: эту героиню драматург пишет в импрессионистической изменчивости, зыбкости. Вот как воспринималась современниками Раневская - Книппер: «Это было бесконечно прихотливое и бесконечно простое существо какой-то особой породы, не соответствующей привычным представлениям о человеческом характере».
Но как трудно передать это неуловимо быстро меняющееся состояние героини, эту импрессионистическую изменчивость, эту неопределенность.
Чехов открыл в драме новые возможности изображения характера. Характер у него раскрывается не в борьбе за достижение цели, а в переживании противоречий жизни, ее трагизма. Пафос действия у Чехова сменяется пафосом раздумья. Так возникает знаменитый чеховский «подтекст», или «подводное течение».
Вот пример.
Во втором акте пьесы в глубине сцены проходит Епиходов - живое воплощение нескладицы, «двадцать два несчастья». Возникает такой диалог:
Любовь Андреевна (задумчиво). Епиходов идет...
Аня (задумчиво). Епиходов идет...
Гаев. Солнце село, господа.
Трофимов. Да.
Говорят об Епиходове и о заходе солнца, но лишь формально об этом, а по существу о другом. Говорят о неустроенности и нелепости всей своей несложившейся, обреченной жизни.
Но сегодня, оказывается, чтобы понять чеховский характер, надо непременно наделить его какой-то вразрез идущей здравому смыслу оригинальностью. Ну вот пусть будет Раневская трансгендером! Тогда и зрителю она будет понятнее и интереснее, вероятно.
Беда, конечно.
Жаль, что режиссер Богомолов забыл об истории постановки «Вишеневого сада», забыл о школе великих мастеров русского театра. А не худо бы и ему, академическому режиссеру, вспомнить великого К.С. Станиславского, который, несмотря на некоторые расхождения с Чеховым, писал о постановке пьесы так: «Спектакль налаживался трудно; и неудивительно: пьеса очень трудна. Ее прелесть в неуловимом, глубоко скрытом аромате. Чтобы почувствовать его, надо как бы вскрыть почку цветка и заставить распуститься его лепестки. Но это должно произойти само собой, без насилия, иначе сомнешь нежный цветок, и он завянет».
Дай Бог мудрости нашим деятелям культуры!