От Орловки у меня осталось послевкусие душевности в отношениях однополчан. На Дальнем Востоке участливые люди были. Отзывчивые. Не только военный народ, но и местное население. Всегда готовы прийти на помощь, поделиться последним. Видимо, это связано с более примитивным способом существования в суровых условиях. С выживанием. Где одиночке выжить невозможно. А в сообществе — очень даже можно.
Положив руку на сердце — дрянь гарнизон! Я про условия жизни говорю. Как вспомнишь некоторые вещи про холод и продовольственное обеспечение, так слёзы закипают. Только окружающие меня тогда однополчане мирят с этим местом, а молодость тогдашняя моя зелёная — с этим временем.
Полк функционировал, военнослужащие стойко переносили тяготы и лишения воинской службы. Дружили, веселились, любили и рожали детей. Детей в городке было много. Экипажи транспортников с Запада всегда удивлялись обилию молодых мам с колясками на единственной улице городка. А секрета тут никакого и не было. Не держались военные предпенсионного возраста за это место. Линяли с Орловки при первой возможности. Оставалась молодёжь во главе командиров, которые надеялись, отметившись на этом гиблом месте, попасть в тёплые края. Я говорю — в тёплые! А не в жаркие.
Однажды одному экипажу с Чкаловского пришлось у нас задержаться на неделю. Попали в непогоду. Не могли транспортники уйти домой с багульником. А в городке всю эту неделю света не было. Гарнизон боролся со снегом на аэродроме, гарнизон боролся с холодом в городке. Экипаж транспортника тоже вынужден был выживать вместе с нами. Чистили снег вокруг своего «караван-сарая». Наконец вернулась солнечная погода. Рулёжки, ЦЗТ, полоса и зоны очищены. Аэродром готов к функционированию в полном объёме.
Командир экипажа, покидая наш аэродром, пошутил:
- Теперь я понял почему тут много детей. Вы же без света зимой живёте! Заняться нечем после службы. Вот и стругаете деток.
Шутников у нас своих хватало. Хорошая шутка была на вес золота. Юмор облегчал нам борьбу с тяготами и лишениями. Помогал оставаться в человеческом обличье. Весельчаки и оптимисты полка были тепловыми пушками: поднимали температуру атмосферы вокруг себя. Вокруг них и кучковались люди. Кого я вспоминаю в первую очередь из тех, кто был на переднем крае юморного фронта?
Миша Огерь. Для меня он — звезда первой величины орловского полка. Выпускник нашего училища. Мы поступили, а он в этот год выпустился. Тоже начал с Галёнок. Там, где появлялся он в кампании, начинался смех и хохот. Неистощим на весёлые истории и безобидные розыгрыши. Помню, что у него была своя компания: однокашник Примайчук, Сидоренко, Леонидов. Парни тоже были не прочь пошутить. Но Миша солировал. Они действовали на него, как катализатор. Взрывоопасная смесь. Позже рядом с ним появились «поляки»: Юра Изосимов и Серёга Лоскутников. Все плотненькие, вальяжные. Попадали вместе в истории и весело ими делились с товарищами. Помнится, что Миша рассказывал, как они возвращались с Приморья поездом в гражданке. Бичи пытались верховодить в плацкарте, но они их усмирили общим весом и своими кличками: Майкл, Зося, Серый и Сидор.
Была ещё группа холостяков, которые любили почудачить и с юмором об этом рассказать: Петров, Мамаев, Терентьев, Ильин.
Петров — легенда орловского долгожительства.
Мамаев был известен тем, что по тревоге прибыл в одной гражданской туфле на платформе. На другой была военная. Обнаружилось это на построении полка. Его, конечно, вывели из строя. Командиры пожурили, однополчане посмеялись. Он простодушно заявил товарищам после этого: «А я думаю: что это я с утра прихрамываю? Вроде ничего не болит...»
Терентьева дружки обвиняли в инфантилизме, пытались его повзрослить, но без особого успеха. Отчаявшись, выписали ему журнал «Мурзилка» и газету «Пионерская правда». В отместку он им выписал журнал «Акушерство и гинекология». Вот, значит, чем они его пытались повзрослить...
Ильин был самый серьёзный парень. Мне он напоминал лётчиков-гансов из наших советских фильмов о войне. Лицом, да ещё в шлемофоне. Но к форме офицер относился очень трепетно. В его высотные ботинки можно было смотреться, как в зеркало. Это был единственный за мою службу лётчик, который выглаживал стрелки на лётном комбинезоне. Его штурманский портфель был неимоверно раздут нужной литературой. Легенда гласит, что дружки подменили ему книги на два кирпича, с которыми он проходил неделю. Так они пытались ему доказать ненужность его нужной литературы. Тщетные потуги.
Одно время у кого-то из этой компании был командиром звена Витя Шадурский. Мне посчастливилось позже послужить с ним в одной эскадрилье. Добрейшей души парень. Миротворец. Поможет советом в нужное время. Успокоит. Обнадёжит. Он не из тех, кто всегда на виду.
Первый раз обратил на него внимание, когда начался мотоциклетный сезон в гарнизоне. Шлем у Шадурского был разрисован под божью коровку. Уж и не знаю: достался он ему в таком виде или он его сам разрисовал? Но меня такая мелочь впечатлила. Не может плохой человек носить божью коровку на голове. Такое моё мнение. Я стал к нему присматриваться. А служил он в другой эскадрилье тогда. И быстро заметил, что если кому-то плохо: выволочку от командира получил, полёт не удался, в семье нелады, то рядом с ним обязательно появится Шадурский. Выслушает, посочувствует, утешит, даст совет дельный. Хоть профессиональный, хоть житейский. Душа — человек. Но — ранимый.
Видел однажды, как по-детски он обиделся на розыгрыш пилотов. Время убыть домой со службы, а на стоянке нет Витиного мотоцикла. Забеспокоился Витя. А пилоты смотрят на его реакцию выжидательно. Что предпримет на пропажу собственности? К кому ни обратится — глаза отводят, улыбаются загадочно, мол, мотоцикла твоего не видел. Понял мотоциклист, что никакая это не пропажа. Наконец увидел капитан своего рысака. На вершине капонира. А капонир самолётный высокий и бока земляные очень круты. Пилоты засмеялись, а хозяин обиделся на розыгрыш такой. И организатора вычислил на раз: моего однокашника Ивана Коваля. Шадурский наотрез отказался возиться с мотоциклом. Иван даже сконфузился слегка, что с ним редко бывало, увидев выражение лица Вити. И полез спускать мотоцикл. С помощниками.
В нашей компании Иван Коваль тоже слыл шутником. Не таким искромётным, как Огерь Миша, но — шутником. И звали его всегда — Иван. Имя в другой форме ему не подходило. Он долговязый и серьёзный. Бывают такие шутники, которые шутят с серьёзным видом. Хотя, жена называла его Ваней и это мне казалось очень уместным в её устах. А у меня самого язык не поворачивался так обратиться к нему.
Иван знал всё. И про всех. Дедуктивный метод использовал. Вот с чувством меры в шутках Коваль не всегда был на высоте. Вот хоть с мотоциклом этим… Периодически он выступал в тандеме с Лёхой Джалаловым. Лёха-то парень с тактом, потоньше в шутках. Лёха у нас — заводила. И вдвоём они могли разыграть кого угодно. Не-не! Командира полка - не могли. И комэску — не могли. В смысле: субординация не позволяла. Но хотели, однозначно!
Нас, однокашников, разыгрывали запросто.
Чаще всего предметом шуток были Шура Никодимов и Вова Куриленко. Или Боря Слепков. Эти парни «правильно» реагировали на шутки. С ними шутки всегда оставались шутками. С другими однокашниками результат мог быть иной. Процент попаданий ниже. Рикошет мог вернуться. Да ну их, этих скучных других! Шуток не понимают. Нечего с ними водиться.
Шура Никодимов был нашим летописцем. Хоббя у него такая. Именно ему принадлежит авторство фотографии этого тандема: Ивана и Лёхи. С характером получилась фотка. Мы её уже выкладывали и обсуждали. Когда она мне попадается на глаза, я впадаю в ностальгию по нашей армейской молодости. Лёха очень точно назвал этот парный портрет терапевтическим. Фотка неизменно возвращает меня мыслями в орловские времена. Душой молодею.
Орловцы, конечно, озадачены. Про Борю Петрова всего одна фраза! Легенда, а ни слова?
А вот так. Принципиально ничего не расскажу. Про него много рассказано другими.
Из каждой зимы выходили офицеры в Орловке с шевелюрами. А приход весны в Амурской области это — как падение сосулек с крыши. Висят, висят, капают зимние атрибуты, а потом — шарах! Нет сосулек, нет зимы. Сразу весна. Так и в Орловке: ходим в меховых ползунках, унтах, шапках, а потом раз — одеваем кожанки и фуражки. Тут-то шевелюра и развевается предательски. И на воротник лезет то, что раньше в капюшон входило. Командиры зверствуют на построениях. Нет, чтобы парикмахера вызвать на полёты или на учебную базу. Орут…
Один пилот начал агитировать подстричься наголо. Народ вяло сопротивлялся. А мне идея пришлась по душе. Поддержал агитатора.
А вскоре попал в наряд дежурным по полку. А уже жара стоит. Потеет голова под патлами. Вижу вечером: бойцы под «ноль» в умывальнике машинкой подстригаются. Сел и я на табуретку. У-у-у, какое облегчение!
Утром выхожу на дорогу встречать с рапортом командира полка. У него при моём виде только уголки губ насмешливо дёрнулись. Ничего не сказал, дальше поехал. Не успел я ретироваться с дороги в казарму, замполит полка останавливается. Доложил и ему. А он с меня фуражку снимает, чтобы убедиться в своей догадке.
Дал бы ему за такую фамильярность, да субординация не позволила. И воспитание семейное.
Сразу, не отходя от кассы, получил нагоняй от Петра Великого. Мол, позоришь армию, такой-сякой! Вот те раз, говорю, бойцов подстригаем наголо, а я — позорю. Лишняя эта фраза была, признаю. Возбудился от замполитской фамильярности слегка. Пришлось ещё малость бурды политической вкусить. Сам Великий расстроился с утра, меня расстроил. Представляю что он там пилотам внушал...
Было с моим «нулём» ещё пару недоразумений. И разочарований. Жена тоже не поняла.
Но главное разочарование: агитатор, услышав замполита полка и увидев меня, от своей идеи отказался. Остался я в единственном числе в уголовном виде. И очень на агитатора за это обиделся.
Так и передайте это Боре Петрову. О-би-дел-ся!