Глава вторая
Очнулся Тарас через пять часов на полу в неудобной позе с затёкшими конечностями. Правая рука лежала на груди, на сердце, левая валялась рядом ладонью вверх, из вены все еще торчала #игла.
Он ничего не помнил. Чувствовал себя выспавшимся и бодрым, не смотря на ночь проведённую на холодном бетонном полу. Это был далеко не первый раз, когда он обнаруживал себя в котельной с транквилизатором, торчащим из вены. Разбираться с очередным приходом не было не желания не времени. Хотелось пить, есть, а еще очень хотелось тепла.
Он собрался, вышел на пробежку. В голове было светло. Его сильное тело было полно жизни и энергии. Традиционное состояние эйфории после ночевки в кательной. Рядом бежала розововолосая красавица. Совсем юная, совсем ничего не понимающая, живая и тёплая.
Двойное #совершенство, прошедшее естественный и генетический отбор, колыхалось в том самом углу зрения, куда Терас привык направлять взгляд, в надежде увидеть знак от Бога. Жизнь наполняла его тело новой свежей струей. Он был счастлив. Он ничего не собирался выяснять.
Он забросил свой #дневник и больше не вспоминал о своих рукописях. Его неожиданный всплеск адреналина вписался в допустимую норму. Постепенное введение транквилизатора рисовало график, похожий на то, как тело восстанавливается от внезапного испуга, вызванного внешней средой, например резко выехавшим автомобилем.
Жизнь под вечным контролем заставляло Тараса выкручиваться, используя все свои таланты и дарования. Он содержал внушительную химическую библиотеку психотропных средств на все случаи бесконечности. Под двойным дном выдвижных ящиков его рабочего стола хранились и жидкая ярость и жидкая удача собственного производства. Несмотря на это его личные медкарты вот уже два с лишним века не замечали ничего, кроме странной работы сердца.
Сирена контролировала секрецию его собственных гормонов нейромедиаторов, но не могла запретить ему вводить #чувства извне. Чтобы не попасться, колоться приходилось там, где передача данных была не возможна — в котельной. Перед выходом на свет Божий, Тарас, вручную вводил тысячи коэфециэнотов в своём личном профайле когнитивной активности, и только после этого выбирался из своего логова.
Сирена гасила его эмоции, а он в шприцах намешивал новые. Его потребность испытывать человеческие амплитуды, не было зависимостью — это была жалкая попытка выкроить себе полчаса нормальной жизни, спрятавшись в котельной собственного дома. Его почту заваливали рекомендации на проведение кардеообследования, которое он регулярно откладывал, пропускал и переносил, выдерживая наркотический пост перед визитом к физиологам.
Самой лучшей стратегией выживания в мире вечноживых была невозмутимость. Совершенная эра очень подходила, для того, чтобы успешно практиковать #безразличие и отчужденность. Эти состояния стали ассоциироваться с сексуальной привлекательностью. Молоденькие Абсолютки и Абсолюты слетались, как бабочки на ядовитое безразличие трехсотлетних Милениалов.
Тарас выжидал, проводя большую часть дня и ночи на работе и в уютных постельках. За 300 лет он научился быть ими. Быть нами. Быть кем-то, кто жил его жизнь, в то время как он смиренно ждал новой возможности сделать, хотя бы пару глубоких глотков.
#Галлюцинации с участием белой женщины, память о которой он бережно сохранил в своём аналоговом архиве человеческих воспоминаний, проговорив и визуализировав несколько раз то, что происходило в кафе тем утром, он больше не видел.
Через пару месяцев, можно было бы возвращаться к своим вечным попыткам испытать или сделать нечто новое, что можно было бы сравнить с прогулкой по ЗОНЕ со сталкером Стругацких. Но в этот раз он не торопился, что было на него не похоже. Галлюцинации — дурной признак во все времена. Он надеялся, излечится, воздержавшись от своих секретных утех, верил в возможность избежать расправы.
Таррас вёл календарь, на котором отмечал свои вылазки, так было проще имитировать их рендомность. Календарь был зашифрован, с виду выглядел как незавершенная абстрактная картина маслом. Чтобы не вызывать вопросов и подозрений, раз в десять - пятнадцать лет Таррас устраивал выставки, которые многие ждали с нетерпением, благодаря его таланту сочетать вино с сыром. За свою жизнь он создал более ста пятидесяти картин, выпустил каталог и успешно продавал свои произведения. Картины были почти одинаковыми, их отличали лишь оттенки цветовой гаммы. Они состояли из множества квадратов и прямоугольников, каждый олицетворял 24 часа его бесконечной жизни. Дни прожитые в качестве законопослушного гражданина, он выкрашивал в цвет неба прожитого дня. Дни, в которые ему удаволось несколько часов побыть, тем кем он являлся на самом деле, он отмечал белым или чёрным, в зависимости от качества пережитого опыта. Конечно взломать такой нехитрый код особого труда не составило бы, но кому придёт в голову разгадывать абстрактную живопись?
Картина стояла на массивном подрамнике, освещённая очень комфортной подсветкой, рядом располагалась этажерка с кистями, в нише был встроен шкаф, в котором хранились дорогие качественные краски в огромном количестве. Все это выглядело как алтарь, и по всей видимости им и являлось.
За триста лет своей жизни Тарас выстроил собственную автономную цивилизацию со своим храмом, верой, подкрепляемой психоделическим опытом и календарем. #Календарь не давал Тарасу сорваться и раскрыть, с таким трудом найденное хрупкое равновесие между индивидуальным и общественным. С помощью этой нехитрой аналоговой технологией Маккена успешно фиксировал свои вылазки, подгоняя их частоту под собою же созданные циклы.
Белая женщина с ультрафиолетовыми глазами была не единственным в своём роде проявлением загадочного мира, непросчитываемого алгоритмами существующей системы общественного контроля. На каком-то носители этот загадочный вожделенный мир чего-то живого и мистического, конечно существовал, не мог не существовать, по крайней мере Таррас в этом всегда был уверен. Но как этот мир работал и как установить с ним связь и взаимодействие, ему было неизвестно. Искать информацию об этой стороне жизни было бессмысленно, потому что информация эта была настолько дикой, противоречивой, запутанной, что толку от неё никакого не было.
Люди, которым в голову проникали подобные идеи, видения или #галлюцинации, старались не обращать на них внимание, так как развитие этих идей неминуемо вело к отклонению от нормы показателей мозговой активности и, как следствие к психотерапии или стиранию личности.
Тарас боялся стирания, больше чем смерти. Смерть казалась ему естественной, а стирание бесчеловечным. Но отказаться полностью от экспериментов над своим сознанием он не мог. Выходило так, что он подстраивался под существующий общественный уклад и под себя самого одновременно. В этой неуклюжей неудобной позе он коротал свою #бесконечность.
В совершенной эре психотерапия заменила собой тюрьму, веру, свободу слова и смерть. Она длилась годами. Клиники, были похожи на принудительный рай в раю. Это были самые страшные тюрьмы для человеческих душ, когда-либо существовавшие. Терапия работала эффективнее идеологии. Она подстраивалась под каждого индивидуально, проникала в самые глубокие закоулки подсознания и дережировала оркестром оттуда. Официально #терапия якобы помогала людям справляться с бременем бессмертия и она, действительно, очень эффективно решала эту задачу. Индивид на терапии получал все, что ему хотелось, все, что только могло прийти в его сознание и подсознание.
Особо популярными и эффективными были симмуляции опыта смерти. Для этого не использовались психоделики, они считались устаревшей, опасной и не поддающейся контролю технологией. В мире вечном, чтобы привести душу в порядок, достаточно было запустить симуляцию с опытом боли или смерти через чип пациенту в голову. Вне терапии делать это было запрещено. Требовалось лицензионные симуляции и соответствующие условия, иначе можно было свихнуться.
Когнитивные технологии запугивали своей непостижимой сложностью. Все боялись случайно сломать свои кибер-мозги, и оказаться в ситуацией в которой стирание было бы единственным решение. В психиатрических отделениях пациент находился под присмотром опытных специалистов, в реанимации всегда хранилась парочка запасных сердец. Другими словами, умирать было можно, но только под присмотром и не по-настоящему, зато столько раз, сколько душеньке твоей будет угодно и именно так, как об этом все и мечтают — в своей постели на мягких подушках.
С одной стороны терапия, опыты смерти и прочие симуляции компенсировали весь тот недостаток эмоций, который копился в следствии алгоритма контроля. Но с другой все эти возможности делали жизнь в обществе максимально бессмысленной.
Человек новой эпохи деллигировал свою жизнь сервисам, оставив себе лишь разочарование, которое притуплял микро дозами счастья в храмах по субботам.
Тарас хорошо понимал логику работы Сирены. Конечно, многое Юра оставил за приделами их бесед, но интуиция Тараса никогда не подводили. Он чувствовал опсность, поэтому решил какое-то время пожить как все.
Проведя несколько десятков лет в заточении терапевтических учреждений, медитирую и симулируя по установленному расписанию, Тарас разучился рисковать. Он сменил тактику. Он мог расчитывать только на свой дневник, свой живописный календарь и свой многолетний опыт исследований психотропных растений.
К дневнику Тарас вернулся лишь через несколько лет и совсем при других обстоятельствах. Он смерился с тем, что забросил свое интеллигентное хобби, но как-то ночью, почувствовал знакомый зов сердца.
Он спустился в картельную — в склеп своих человеческих переживаний и просидел там до утра. При строительстве дома Таррас сменил подрядчика и в промежутке, пока искал новое, своими руками обложил три квадратных метра под землей несколькими слоями металла, который используют при строительстве подземных бункеров. Это интуитивное решение впоследствии дало ему множество преимуществ.
Чипы сливали данные о состояниях тел живущих через спутники в облака. Система допускала некие перебои в передачи. Этих окон со временем становилось все меньше и меньше, но последние несколько лет более 35 процентов спутников выводились из эксплуатации, и Маккена оттягивался по полной, как будто стараясь пожить на несколько лет вперёд.
В своём бункере Тарас мог чувствовать себя в безопасности. Благодаря этим помехам в передачи сигнала, несколько часов он мог жить сам по себе. Используя знания своего лучшего друга физиолога и весьма скромные навыки программиста, он редактировал показатели своей нервной системы, перед тем, как вылезать наружу.
Кроме того, котельная была единственным местом в доме, где не было камер объективности. На случай возникновения вопросов, если бы его бункер был обнаружен, он создал себе убедительную легенду. В кательной Тарас курил. Это было запрещено, впрочем как и выпивать более трех стаканов вина, но санкции были смешные. А вот уклонение от контроля было наказуемо терапией строгого режима. К этому относились так-же как раньше к терроризму.
Тарасу ничего по сути не угрожало, он раз пять проходил терапию, пару раз строгого режима. Это было скучно, нудно и очень цинично. Совместная жизни с людьми, которые, как и он пытались сохранить в себе человека, на первых парах очень воодушевляла — между пациентами возникала настоящая дружба, это сулило надежду на понимание и поддержку. Но через месяц все они умирали внутри и превращались в биороботов с натянутыми улыбками и пустыми счастливыми глазами. Они плавали в бассейнах, находили себе партнеров, устраивали вечеринки и усердно лепили чашки на занятиях по арт-терапии. Они делали вид, что на этот раз уж точно излечились от своего человеческого недуга, от своего психологического эволюционного атавизма — стремлению к свободной жизни и смерти. В мире, который всегда контролировался централизованными храмовыми системами, от эпохи к эпохи меняющие имена и формы, любое отклонение от пратаколов понималось системой, как попытка ее разрушить.