Я во всяком возрасте считал себя довольно прогрессивным и раскованным малым, способным если и не на действия, решительные и бескомпромиссные, то уж на слова точно. Жизнь же, благословенная негодяйка, регулярно била меня за выпендреж и гордыню, тыкала носом в мою собственную несостоятельность в том, о чем я мог разглагольствовать долго и непринужденно. Было это и в пять, и в десять, и в тринадцать, и в восемнадцать, и, по моим ощущениям, с тех пор поменялось мало.
Первое шокирующее откровение на запретную тему натурально упало на меня десятилетнего со шкафа вместе с журналом моего старшего брата. Следующие полчаса я с волнением изучал недосягаемые для меня до этого величины, размеры и пропорции, пропустив по неопытности и увлечённости процессом, момент прихода хозяина журнала.
Сложно сказать сейчас, был я шокирован или все таки больше просто загружен новой информацией. Но мозг, мне казалось, прямо таки издавал странные звуки, которые спустя десятилетие я смог бы назвать "перезагрузка