Арктический туризм сейчас развивается, как никогда. И этим постом мы начинаем серию очерков о Заполярье, о Русском севере, о тех дальних краях, куда можно улететь рейсами Smartavia.
Записки путешественника
«Привет из Заполярья» – пишу я друзьям и опускаю открытки с оленями в ящик. Здание Главпочтамта удивительно красиво – из красно-белого бруса, с башенками, оно, словно чайка, раскинуло два своих крыла в самом центре Нарьян-Мара.
Город, дома которого напоминают сказку: длинные двухэтажные прямоугольники, почти все желтые с зеленым, но есть лазурно-синие, красные в белую клетку или просто серые. Почти во всех дворах растет картофель, и его фиолетовые цветы соседствуют с зонтиками пижмы и повсеместным Иван-чаем. Сушится бельё, припаркованы автомобили и… лодки, а кое-где и настоящие сани. Я чуть не прошла мимо, не распознав, но, повернувшись на звук скрипящей двери – хлопанье выкрашенных желтым досок, ступеньки в темноте за ними, выскочивший мне навстречу кот - вдруг увидела сани. Воображение хотело тут же отыскать и оленя, но успокоилось, заметив человека, набирающего воду в канистру. Не из колонки, как в наших деревнях, а из причудливой формы крана, выступающего из кирпичной стены. Не попробовать было невозможно, и я не пожалела: вода оказалась очень вкусной и очень холодной: маленькие глотки из ладони утоляют жажду, но леденят пальцы.
Площадь Ленина с Богоявленским собором: он деревянный, в стиле Кижей, и столь же величаво высится над всем городом. Направо от него – современные 4-5 этажные дома, которые странно смотрятся на общем фоне. Налево – вымощенная кирпичом улица, именуемая, конечно же, местным «арбатом». Фонари в бронзовой ковке, памятник погибшим морякам, скамеечки, утопающие в траве, веселенький указатель, повернутый в сторону пустыря, над которым как раз поднялась радуга, - и чрезвычайно редкие прохожие. Хаски в широких ошейниках гуляют сами по себе, светофоры на безлюдных перекрёстках услужливо объясняют с какой на какую улицу я перехожу, и табличка на одном из череды длинных домиков вдруг переносит меня в славные времена освоения севера. Папанинцы жили здесь и готовились к своей экспедиции, - барельефное изображение Отто Шмидта не ней неотличимо от Карла Маркса.
Но вот и порт, а за ним Печора, которую я так хотела увидеть. Мокрый темный песок, следы птиц, собак и спускаемых на воду лодок. Желтое, лимонное, северное солнце широкими лучами освещает реку, и она мягким шелестящим касанием выносит волны на пологий берег. Идти очень хорошо, только ветер, которого не было в городе, здесь чувствуется вполне, и вот пригождаются теплые перчатки и меховые наушники.
Я вижу на берегу женщину в классической позе – вытянулась во весь рост, рука козырьком у бровей, пристально смотрит куда-то вдаль. Слышится звук мотора, появляется резво летящий небольшой катерок. Он утыкается носом в песок, женщина подхватывает полные сумки, ловко забирается на борт, ныряет внутрь приоткрывшегося навстречу ей брезента. Поворот головы, мужчина целует ее в щеку, катер разворачивается и стремительно уносится прочь.
Чуть дальше – затон, и ржавые, огромные остовы кораблей. Былая сила и мощь погребена под песком, увита травой, ромашки буйно цветут на палубах. На истлевающем боку одного надпись «75 лет Победы», и стрекозы шевелят крыльями, пытаясь удержаться… Чтобы пройти дальше по берегу, нужно обойти это кладбище, переплетенные кусты ивы, перья чайки, занесенные песком, споткнуться о паяльную лампу, поскользнуться на глине, - но это всё не зря: широкая вольная Печора в закатном свете становится фиолетовой, розовой, в бликующих солнечных зайчиках, - и ветер разносит крики чаек, шлепанье волн и звуки работающих моторов. Один за другим от берега домой отчаливают катера. И я тоже поворачиваю обратно, чтобы успеть до темноты, еще не зная, что полярный день пока продолжается, и в его бледном свете я как раз успеваю дойти до гостиницы.
