Каждое утро здесь начиналось с суеты, ну а как по другому, это же больница. Сначала появлялись звуки, голоса, потом загорались лампы дневного света, потом шли сестры с градусниками. Это начинались обыкновенные будни травмотологии, коляски, носилки, каталки, капельницы, перевязки, обходы.... Я во взрослом виде никогда не лежала в больнице, поэтому все это для меня было, как новостная лента, по крайней мере первые три дня, после того, как я пришла в себя. А когда я пришла в себя я почему то была уверена, что со мной все хорошо, что я быстро выздоровлю, и быстро вернусь в ту, старую жизнь. Хотя в то утро, когда я очнулась, я не знала о себе ничего, ни того, какой диагноз, ни какое сегодня число, ни какой месяц,ни того, сколько дней я была без сознания.
Первый мой осознанный медицинский обход был для меня настолько интересным, что я превратилась в глаза и уши. Группа врачей и сестёр, численностью человек десять переходила от кровати к кровати, я с интересом слушала чужие диагнозы и назначения, узнавала, сколько лежат здесь мои соседи, и какие прогнозы. Но почему то когда врачи подошли ко мне , мой мозг выключил мои уши и я не услышала слова "ампутация", хотя оно должно было прозвучать, это был мой диагноз. Так мой мозг берег меня от стресса и срыва, он хотел, чтобы я хоть немного восстановилась для того, чтобы пережить это.
Но у меня был вопрос который меня волновал. Я точно знала, что у меня перелом таза, я берегла себя, я лежала на спине, а мой позвоночник проседал, и с каждым днем я это чувствовала больше и больше, поэтому и спросила у всей этой медицинской толпы, какие нибудь прогнозы насчёт моего таза и позвоночника есть? Мне никто не ответил. Сейчас то я понимаю почему. Мзои врачи не очень были уверены в том, что я вообще выживу, я находилась на грани, вроде выкарабкалась, но потеря крови огромная, из за этого ресурсов у организма не осталось, восстановление идёт медленно, и не очень уверенно. А зачем заморачиваться на сломанной опе, если пациенту осталось жить даже не два , а до ближайшего понедельника? Трупам не нужны целые кости таза.
После обхода последовала перевязка, и проводила её не медсестра, а врач-травмотолог. Я тогда ещё не знала, что если перевязку делает врач, то это тяжёлая перевязка, с возможными осложнениями. Но даже лёжа на спине, и не видя ничего я понимала, что происходит что то загадочное, правую ногу, которой я упиралась в рельсы, перевязывали сверху донизу, а левую, которую должны были перевязывать сверху донизу бинтуют в одном месте. Сейчас я не помню, виден ли был мне процесс перевязки или нет, но понимаю, что если бы я захотела это увидеть, то увидела бы, я не хотела знать о том, что я стала безногой, и постоянно убегала от этой информации, заменяя её какими то бессмысленным вопросами. Мой мир в тот момент был искажен, для моего же блага.
А после обеда пришла мама!!!! Господи, как же я по ней соскучилась! Сколько же дней я её не видела? Целую вечность! Мама, человек, который мог вытянуть меня из любого д@рьма, я свято в это верила, поэтому настроение моё кардинально изменилось! Я не видела, что у неё со щёк сошёл румянец, что её глаза провалились , нос стал острым, что даже грудь, мамино достояние, опала, она просто за несколько дней очень похудела. Я всего этого не видела! Да и зачем , я даже не знала, что со мной произошло, и свято верила в то, что 8 марта выйду на работу! Хотя врачи не были уверены в том, что я вообще выживу. Я помню, как я тарахтела, не переставая, рассказывая, как у меня все хорошо, как меня на днях выпишут, а она сидела и молча смотрела на меня, без слез, без истерики. А я бы на её месте просто билась в конвульсиях . Ведь мама знала то, чего не знала я, врачи донесли до неё и диагноз и последствия, и то в какой точке невозврата я сейчас нахожусь. А она сидела передо мной, кивала головой, и держала лицо, лицо она держать умела. А кроме этого она не перебивала меня и не разочаровывала, она была мудрой, и не хотела отбирать у меня последнюю надежду.
Мама ушла, не знаю в каком настроении, ведь она впервые увидела меня после расставания, не знаю, сколько дней прошло с того момента. А зрелище было не для слабонервных, сейчас я опишу себя с чужих слов. Представьте, что из высокой, красивой, белокожей, румяной девочки выпустили всю кровь. Девочка стала весить не 69, а 45 килограммов, кожа стала не белой, а серой, глаза провалились. Голову, из которой несколько дней назад бежала кровь зашили и забинтовали, но кровь вытирать никто не стал, а зачем, все равно умрёт, а мёртвым это не важно. Вот эта, красная несколько дней назад кровь, размазанная мной по лицу, свернулась, почернела и так же осталась на лице. В общем моя мама два часа смотрела на полутруп с серой кожей, с провалившимися глазами, с панцирем из свернувшейся крови на лице, и привыкала к тому, что это её дочь.
Мама принесла с собой позитивные эмоции и оставила надежду. Душа моя пела и плясала, я улыбалась всем, нянечкам, медсестрам, соседям по палате. Мне хотелось со всеми поделиться тем, что принесла мне мама, боевым задором. Мир изменился из серого и холодного, он превратился в тёплый и цветной. Реанимация казалась уютным помещением, где все мы почти здоровы и завтра нас выпишут. Я не знаю сколько это продолжалось бы, мой восторг и веселье, но пришла сестра и вколола мерзкой иглой хороший укол, и я в замечательном настроении заснула на несколько часов, а может до утра. Именно с тех пор я знаю, что сон, самый хороший лекарь, если бы я тогда не спала сутками напролёт, я бы не выкарабкалась.