Он стоял и смотрел, как она пьет, и видел, что она не пьяна, она не пьяненькая, а безумно пьяная. Да, он видел это, — и это в нем переворачивалось и рассыпалось, и, себя не помня, он с хриплым плачем кинулся к ней, схватил ее за плечи, уронил навзничь и упал рядом, с ненавистью глядя в это страшное ее лицо. Он задушил бы ее, он не мог бы больше жить, не мог ее терпеть… но в ней был огонек, который, как факел, освещал ужас. Полюбовно, за половину, она достала из-под подушки записную книжку и карандаш, и он, боясь намочить костюм, чтобы она не заметила, дал ей карандаш, потому что не хотел пачкать. — Когда же вы меня попросите, если вам, наконец, надоело… — сказал он, задыхаясь. Она сидела, сгорбившись, не шевелясь, на стуле. Он сел возле нее на пол. И к ужасу своему он понял, что он любит ее, любит эту женщину, которая пьет в кабаке, смеется, плачет, а главное, любит его, потому, что любит она его, любит за то, что не полюбила, а полюбила… полюбила просто его, вот этого, который сидит в