Ну вот и стал я ужасно взрослым, телесно грузным, душевно косным, в любви ненужным, в быту несносным – ворчливый дядька под шестьдесят. Давно мои оперились дети и разлетелись по всей планете, а я зажился на этом свете, чему по сути уже не рад. Я встроен в цепи, вплетён в обоймы, веду за место под солнцем войны, а помнишь, в юности как с тобой мы мечтали вечером у реки на дебаркадере за паромом, как подрастём и уйдём из дома, и будет всё у нас по-другому, и будут души легки-легки... Когда же это, скажи на милость, всё незаметно переменилось!? Всё то, что грезилось, всё, что снилось куда-то сгинуло, уплыло... И мы стоим под свинцовым небом, и нам виски заметает снегом, а под лопаткой ростком, побегом болит невыросшее крыло.
Ну вот и стал я ужасно взрослым,
телесно грузным, душевно косным,
в любви ненужным, в быту несносным –
ворчливый дядька под шестьдесят.
Давно мои оперились дети
и разлетелись по всей планете,
а я зажился на этом свете,
чему по сути уже не рад.
Я встроен в цепи, вплетён в обоймы,
веду за место под солнцем войны,
а помнишь, в юности как с тобой мы
мечтали вечером у реки
на дебаркадере за паромом,
как подрастём и уйдём из дома,
и будет всё у нас по-другому,
и будут души легки-легки...
Когда же это, скажи на милость,
всё незаметно переменилось!?
Всё то, что грезилось, всё, что снилось
куда-то сгинуло, уплыло...
И мы стоим под свинцовым небом,
и нам виски заметает снегом,
а под лопаткой ростком, побегом
болит невыросшее крыло.