«Трындычиха» в совершенстве владела французским языком, никогда не жила в деревне, а ушла из жизни сидя в гостях у Ладыниной, смешав в своем существе женственность и мужскую силу.
Хотя, что она была женщина, мы обнаружили, только когда пришло время уходить...
Вечером в опустевшем павильоне раздался телефонный звонок. Ладынина звонила из Москвы, чтобы сказать, что со следующего дня выходит на съемки.
Нина долго не ложилась спать — переживала за маму, которая, в отличие от нее, праздновала встречу «у бабушки».
С первым поездом она уехала в Москву. Было уже около одиннадцати вечера, когда в павильон вбежала ее единственная дочь, наряженная в модное тогда короткое шерстяное платье.
- Мама, вы уже ушли? Ну как, все прошло?
- Да, Валя, все удалось, все получилось, столько было надежд. Только я одна, как дура, все время повторяла: «Ну почему все это нужно мне? Почему?»...
- Ну, почему вы, мама, с таким умением снимались в кино? Неужели вам не хотелось в «Артистку»? Ну почему?
Ника Георгиевна горько усмехнулась:
- Это так странно — в жизни мы стремимся быть актрисами, чтобы нравиться. И всегда надеемся, что нас полюбят... А в жизни часто получается наоборот, и мы всегда разочарованы. Как я тогда подумала? «Ну и кино! Вот тебе и «Артист»!
- А почему мама так сказала?
- Потому что все, что я сделала, — ничто по сравнению с тем, что сделал бы для меня человек, который бы любил меня так, как вы любите маму.
— А вас кто любил? Папа?
— Да! И меня, и маму. Он был замечательный, замечательный человек!
— И вы сейчас любите своего мужа?
Да! Люблю.
Всю жизнь буду любить! — горячо сказала Ника.
Поверить в это было трудно.
«Но ведь я люблю ее, и люблю больше всех на свете! — подумал Никита. — Может быть, я напрасно ревновал ее, когда она так возбуждалась, разговаривая с мужем? Если я сейчас не ревную, то тогда не ревновали меня. А я ведь ревновала ее не потому, что у нее было больше моего понимания, а потому, может быть, что для нее не существовало ничего второстепенного...»
— Вы устали?