Жизнь в реанимации быстро стала привычной, я различала звуки, походки, я даже стала различать кто как стонет и кто как дышит, в общем я влилась в наш немногочисленный коллектив битых и грабленных, которым подарили жизнь. Мы ещё все были живы, поломанные, разорванные, искалеченные, но мы дышали, разговаривали, желали друг другу доброго утра. Мы знали диагнозы друг друга и динамику выздоровления, не запоминала я только имена, я считала это бессмысленным.
Почему? Потому что даже здесь, в этой преисподней, куда мы прорвались сквозь тернии, нас сортировали, отбирали, и каждый день был вариант расстаться с этим светом, раз и навсегда. Каждый день кто то покидал нас, почему? Меня всегда интересовал этот вопрос. Почему человек выжил, его откачали, собрали, привезли в реанимацию, он дышит, и живёт, и вроде все стало налаживаться, и вдруг раз, и все, выключили лампочку? И вот потухли глаза, кожа стала серой, и нет больше человека, осталось тело, неподвижное и застывшее.
Ещё хочу вспомнить ветеранов советской медицины, это шприцы и иголки. Помните, их ещё кипятили в таких металлических ванночках? Сколько уколов делали одним шприцом, пока он не лопался при кипячении или не разбивался при падении. А иголки? Вот это точно, тупые и ещё тупее. Иголки то не бились, только гнулись, но их разгибали и эксплуатировали дальше. Что можно было чувствовать, когда в тебя втыкали такую иголку? Страх и боль, меня просто плющило, когда ко мне приближалась медсестра, хотя укол всегда нёс облегчение. Иголка, тупая от частой работы вгрызалась в мою кожу, а не входила, мягко и стремительно. И к моей хронической боли прибавлялась ещё эта мелкая и частая боль, которая делала меня совсем несчастной.
Ещё в этой реанимации было сюрпризное или необдуманное расположение. Она располагалась посредине, вернее между. Между операционной и курилкой. Самая малочисленная операционная бригада в то время, в той больнице состояла из четырёх человек, а самая многочисленная из одиннадцати, я сама считала, у меня было достаточно времени. Так вот, больница дежурила через день, значит через день работала и операционная. Она начинала работать с 8 утра, и целые сутки она напряжённо спасала всех, и только следующим утром работа затихала.
Так о чем я? О том ,что после операции все хирурги, травматологи, сестры, санитарки, анестезиологи шли курить, всем коллективом, через реанимацию, а потом обратно. А зданию, где располагалась больница было лет сорок, поэтому реанимация просто паралитично тряслась, когда врачи проходили туда обратно, а вместе с реанимацией тряслись наши койки и мы на койках.
Пока шла операция все было тихо, потом снова шествие туда обратно, и так целые сутки. А мы от этого просыпалась, возбуждались, дергались, и просто находились в вечном стрессе. Мне повезло , меня кололи через 4 часа, поэтому я была в постоянном наркозе, но даже меня это напрягало, хотелось тишины и покоя. И мы этим наслаждались сутки, через сутки.
Вот такая жизнь наступила у меня, а я находясь постоянно под влиянием медикаментов, даже не понимала, что я пережила, что со мной случилось, что будет дальше. Хотя иногда наступало просветление, и я пыталась выяснить свой диагноз, свое состояние, но скорее всего я боялась узнать правду, поэтому не столько искала её, сколько бегала от неё, от этой правды. Но рано или поздно это все равно станет явным, сколько времени еще мне оставалось быть в неведении?