Казалось, это было давно, в какой-то несуществующей жизни. Кишинёв. Восьмидесятые годы прошлого века. Мы с режиссёром республиканского русского театра Наумом Исааковичем Бецисом возвращаемся из театра. Смотрели его спектакль «Отпуск по ранению». Героя его - двадцатилетнего Володьку, «короля» московских улиц - война проверяла на прочность в кровавых бойнях под Ржевом, где «все поля в наших». А режиссёр с такой беспощадностью выстроил горе войны, что мне казалось глазами видела эти кровавые будни, эти окопы, эти тела убитых мальчишек, затоптанных в грязь…
И всё внутри меня разболелось. Идём. Молчим. И неожиданно вспомнила:
- Недавно в архиве читала прессу военных лет… летчик Исаак Бецис повторил подвиг Гастелло, награждён орденом Ленина… Случайно не ваш отец?
- Мой. Хотя какой он отец? Я сегодня в два раза старше его, и он мне как сын…
Я услыхала и вздрогнула.
И поняла, поняла, наконец, откуда та истовость, с какой режиссёр каждым своим спектаклем – до рези в глазах – всматривался в жизнь. Не в трибуны, речи, парады, там всё удивительно гармонично. Его тянула жизнь миллионов и миллионов, наша бедная жизнь, которая не доросла до великих теорий. И мы стыдились её немодных одежд и не очень весёлых глаз. И там, где всесильный официоз брезгливо видел «грубое», «резкое», «бытовое», какие-то коммуналки, склоки, каких-то там неудачников, каких-то людишек, мелочь, пьянь, рвань, пыль придорожная, Наум Бецис чуял другое: угар и удушье жизни. Когда всё человеческое трещит по швам и уже рвутся природные связи: отцы уже ненавидят детей, а дети отцов, и всё, что ещё живое, вьётся, корчится. воет от боли и не знает, что с собой делать…
Его спектакли были прошиты гневом против всякого зла и состраданием к слабому человеку.
Каждый его спектакль – а работал он исступлённо – и каждый спектакль был его личным посланием человеку – всмотреться, как мы живём и какие мы сами. Было похоже, что на любого из нас Бецис хотел возложить ответственность перед жизнью. Он звал нас жить на уровне подвига, как прожил его герой-отец и как жил он сам.
Он – как птица - парил в облаках, зовя любого из нас взлететь над грязью, пошлостью, болью, нести свет и надежду...
Не удивительно, что «Чайка» А. Чехова заворожила его. Лет восемь он добивался поставить её. А театр тормозил. Театр желал лёгонькое-весёленькое, на потребу зрителя, а не трудную, никому не понятную «Чайку». Сами актёры не верили в пьесу. И, увидев, как режиссёр подходит к репетиционной комнате, кто-то из них мог подшутить: « А вот и чайка наша летит…»
Пьеса эта на самом деле – загадка.
Она по сегодняшний день приводит в отчаянье «своей еретической странностью». Режиссёры всех времён и народов никак не могут уловить чеховский замысел. Склеить в единое целое её события и героев. И каждый из них по-своему кроит спектакль, объявляя главной то одну, то другую сюжетные линии.
Наум Исаакович Бецис Чехова – ощутил.
В его спектакле каждого из героев мучит не утоляемый голод особого свойства: желание взлететь над обыденностью.
Один мечтает взлететь высоко и покрыть своё имя славой, другой - пониже, на соседнюю улицу… Но в каждом живёт эта «чайка». Каждому тесен воздух земли и тянет –летать…
Однако взлететь не способен никто.
Жестокие эгоисты, гоняясь за наслаждением, герои спектакля спасаются, чем угодно: театром, литературой, любовью, славой, воспоминаниями, в конце концов – тупо играют в лото. Они вообще не живут, а – играют в жизнь. Всё, что идёт от жизни, им скучно и тошно. И на учителя Медведенко, который что-то бормочет о скудном учительском жалованье, о цене на муку, о том, что матери надо спешить домой, если плачет её ребёнок - они смотрят, не видя, как на мёртвый предмет обыденной скуки…
Полная неспособность слышать другого.
Страна глухарей.
Но чем больше сил и страстей тратят они на игру, тем быстрей разрушается жизнь, и человеку в ней «холодно, холодно, холодно» и всё ближе его неизбежный финал: страдания, или – пуля в лоб.
Своей глухотой к другому человек умертвляет жизнь.
В спектакле Наума Бециса живые деревья. уже омертвев, превратились в панели… Каждый герой оживает только в игре. Взлетев на самодельную сцену, он страстно гремит монологом, на миг зажгутся глаза, станут красивыми лица, душа раскроется для добра… И даже самовлюблённая Аркадина на сцене вдруг ожила, увидела душу сына «в таких кровавых, в таких смертельных язвах!»… Но только-только каждый спрыгнул со сцены, как тут же сама собой затевается перебранка, мелочные уколы, зависть, слёзы, нервы, ссоры, скандал. Каждый со сцены на землю шлёпается подстреленной чайкой.
Помню, как я смотрела этот спектакль и будто смотрела в себя. В фальшь и ложь своей жизни. И всю меня заливало стыдом…
Господи, как нам нужны эти чайки! Эти крики о том, что живём мы не так и сами – не то, что думаем о себе.
Но – увы! – жизнь не простая штучка и не любит баловать нас подарками.
В девяностые годы развалилась страна СССР, моих друзей и товарищей разметало по белому свету. Наум Исаакович Бецис оказался в Иерусалиме. Режиссёром работать не получилось. Он писал очерки для газет и журналов. Время от времени в своём Кишинёве я получала толстый пакет, вскрывала, читала и восхищалась.
Жилось ему, как я понимала, не сладко. Но он не писал, как писали другие репатрианты. Проклиная былую советскую жизнь и угождая новой. Мудрый и стойкий, он спокойно, двумя ногами, стоял на этой шаткой земле. И делал то, что хотел и ценил. В очерках он описывал всякие случаи-встречи, сценки из жизни, то горькие, то смешные, но всё оно освещалось светом его улыбки и прозорливых глаз… Читая. я ощущала всё ту же чайку свободно парящую в небесах и зовущую нас в доброту человеческих отношений.
А время делало своё дело.
…На днях от Ирины, дочки Наума Исааковича я получила горькую весть…
Прочитала.
Заплакала. Прощай, наша светлая Чайка!..
Впрочем, зачем прощай?.. Думаю, Чайки - бессмертны. Они в тяжёлые времена всегда где-то рядом. Парят в небесах и привычно зовут нас сюда, к себе, к высоте, на просторы мысли и духа…
И надо только решиться взлететь.
И крикнуть им – «Здравствуй! Я здесь! Я тоже хочу, как ты…»