Один из возможных выходов — финансировать американский долг и поддерживать рынок китайских товаров на плаву, сохраняя привязку юаня к доллару. Китайские торговые компании давно уже активно оперируют на мировом рынке, начав расширять сферу деятельности еще с середины 1990-х годов. Китайский бизнес делает инвестиции за рубежом, чтобы закрепить свои позиции на других рынках. Китайские телевизоры собирают теперь в Венгрии, чтобы их можно было продать в Европе, а также на заводах в Северной Каролине, чтобы обеспечить продажи в США. Китайские производители автомобилей планируют начать сборку, а потом и построить завод в Малайзии. Китайские компании даже инвестируют в туризм в тихоокеанском регионе, чтобы не отстать от растущего спроса[186].
В одном аспекте Китай серьезно отклоняется от неолиберального шаблона. В Китае существует избыток рабочей силы, и, если страна стремится достичь социальной и политической стабильности, ей нужно либо использовать, либо резко сократить этот избыток. Первое возможно только при условии финансирования за счет займов масштабных проектов в области инфраструктуры и создания долгосрочных активов (в 2003 году инвестиции в долгосрочные активы выросли на 25%). Существует опасность серьезного кризиса перенасыщения в области долгосрочных активов. Появляются все новые признаки избыточных производственных мощностей (например, в автомобилестроении и электронике). Инвестиции в городскую инфраструктуру также пережили циклические взлеты и падения. Все это означает, что Китай должен отходить от неолиберальной теории и начать действовать как кейнсианское государство, контролируя движение капитала и курсы обмена валют. Но это не сочетается с правилами МВФ, ВТО и американского Министерства финансов. Для Китая сделаны исключения в части этих правил на период вхождения в ВТО, но это не может продолжаться вечно. Контролировать перемещение капитала становится все сложнее по мере того, как юань проникает на мировой рынок через полупрозрачные границы с Гонконгом и Тайванем. Стоит вспомнить, что одним из условий, которое разрушило послевоенную кейнсианскую Бреттон-Вудскую систему, стало образование долларового рынка в Европе в результате невыполнения Соединенными Штатами правил, установленных их же органами кредитно-финансового регулирования[187]. Китайцы движутся к подобной ситуации, и их кейнсианство встречает соответствующее к себе отношение.
Китайская банковская система, являющаяся основой нынешнего дефицитного финансирования, не может сейчас вынести интеграции с мировой финансовой системой, так как ее большая часть попросту не функционирует. К счастью, китайцы поддерживают положительный баланс платежей, что способствует, как мы уже видели, улучшению банковских отчетов. Но именно в этот момент приходится делать выбор, так как единственный способ для Китая поддерживать такое состояние — накапливать положительный платежный баланс в расчетах с США. Создается особого вида симбиоз, в котором центральные банки Китая, Японии, Тайваня и других азиатских стран финансируют американский долг, чтобы США могли потреблять излишек производства этих стран. США становятся все более чувствительными к колебаниям азиатской финансовой системы. И наоборот, динамика китайской экономики становится заложницей американской фискальной и денежной политики. США теперь ведут себя в кейнсианской манере — все больше увеличивают дефицит федерального бюджета и потребительский долг, настаивая при этом на том, чтобы все остальные вели себя в соответствии с неолиберальными правилами. Такая позиция оказывается неустойчивой, и в США возникает все больше влиятельных голосов, утверждающих, что страна катится к масштабному финансовому кризису[188]. Это потребует от Китая отказа от политики, при которой использовался весь резерв трудовых ресурсов, в пользу резкого подавления интересов труда. Окажется ли такая тактика успешной, как это было на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, будет в первую очередь зависеть от баланса классовых Сил и от того, как поведет себя в отношении этих сил Коммунистическая партия Китая[189].
ДВИЖЕНИЕ К ВОССТАНОВЛЕНИЮ КЛАССОВОЙ ВЛАСТИ?
9 июня 2004 года некий господин Ванг из Пекина приобрел за 900 000 долларов роскошный седан Maybech компании Daimler Chrysler. Рынок такого рода автомобилей класса люкс довольно оживленный. Из этого делается вывод, что «некоторые китайские семьи накопили невероятное богатство»[190]. Дальнейший анализ рынка автомобилей показывает, что Китай сейчас является крупнейшим рынком в мире для Mercedes-Benz. Очевидно, ктото где-то каким-то образом серьезно богатеет.
Хотя Китай может быть одной из наиболее быстро растущих экономик мира, он становится и одним из наиболее расслоенных обществ (рис. 5.2). Преимущества роста «сказались положительно в основном на городских жителях, правительственных и партийных чиновниках. За последние 5 лет разрыв в доходах городского и сельского населения увеличился настолько, что некоторые исследователи уже сравнивают Китай с беднейшими странами Африки»[191]. Социальное неравенство не было искоренено в ходе революции. Различие между городом и деревней было даже закреплено законом. Но с ходом реформ, пишет Ванг, «это структурное неравенство привело к различию в размере доходов разных классов, социальных групп и регионов, что вызвало стремительную поляризацию общества»[192]. Такие формальные показатели социального неравенства, как коэффициент Джини (Ginicoefficient), подтверждают, что Китай за 20 лет прошел путь от одного из беднейших эгалитарных обществ к состоянию хронического неравенства (рис. 5.1). Разрыв между доходами городского и сельского населения (закрепленный разрешительной системой регистрации по месту жительства) быстро рос. В то время как благополучные горожане разъезжают на BMW, сельские жители едят мясо в лучшем случае раз в неделю. Еще более заметным стало растущее неравенство внутри городской и сельской групп населения. Усилилась и неравномерность развития регионов — некоторые южные прибрежные города вышли вперед, а города внутри материка и «индустриальный Север» либо вовсе не смогли найти пути развития, либо находятся в сложном положении[193].
Простой рост социального неравенства является неявным индикатором восстановления классовой власти. Пока эта тенденция подтверждается лишь разговорами и не является однозначно установленной. Мы можем, однако, порассуждать, основываясь на том, какая ситуация сложилась в самом низу социальной лестницы. «В 1978 году в Китае было 120 млн трудящихся. К 2000 их было уже 270 миллионов. Если прибавить еще 70 млн крестьян, которые переехали в города и нашли стабильную работу, то общее число трудящихся в Китае составит около 350 млн». Из них более 100 миллионов заняты в негосударственном секторе и официально числятся как наемные работники[194]. Значительная доля работников немногочисленных выживших ГП и ГСП тоже имеют статус наемных. Таким образом, в Китае формировался пролетариат, что было связано с приватизацией и теми шагами, которые были предприняты для повышения уровня мобильности рынка труда (сюда относится и снятие с части общественных предприятий обязательств по выплате пособий и пенсий). Правительство «выпотрошило» и сферу услуг. Согласно данным китайского агентства Labor Watch, «местные правительства в сельских районах практически не получают поддержки от богатых регионов. Они собирают налоги с местных фермеров и вводят все новые сборы, чтобы финансировать школы, больницы, строительство дорог и даже полицию». Бедность усугубляется в отсталых районах даже при общем темпе роста свыше 9%. В 1998—2002 годах 27 млн трудящихся были уволены из ГП, число которых сократилось с 262 000 до 159 000. Что еще удивительнее, чистая потеря рабочих мест в производстве за последние 10 лет составила около 15 млн.[195]. Так как неолиберализм предполагает наличие значительных трудовых резервов, готовых к работе и относительно бесправных, Китай по этому признаку определенно можно считать неолиберальной экономикой, хотя и «с китайскими чертами».
Накопление богатства на другом краю социального спектра — более сложная история. Вероятно, этот процесс стал отчасти результатом комбинации коррупции, скрытого мошенничества и открытого присвоения прав и активов, бывших когда-то общими. По мере того как местные правительства в процессе реструктуризации передавали доли предприятиий менеджменту, многие менеджеры «вдруг становились владельцами акций, стоивших десятки миллионов юаней, благодаря стечению обстоятельств и формировали группу финансовых и промышленных магнатов». Когда ГП реструктуризировались в акционерные общества, «годовая зарплата менеджеров была в сто раз больше, чем у среднего рабочего»[196]. Руководители Tsingtao Brewery, ставшей акционерным обществом в 1993 году, не только оказались владельцами серьезной доли в этом крайне привлекательном бизнесе (компания наращивает долю и олигополистическую власть на внутреннем рынке путем поглощения более мелких пивоваренных предприятий), но и назначили себе огромные зарплаты. Особые отношения между членами партии, государственными чиновниками, частными предпринимателями и банками тоже сыграли свою роль. Менеджеры приватизированных бизнесов, получившие определенную долю в компании, могли брать кредиты в банках (или у друзей), чтобы выкупить оставшуюся долю у рабочих (иногда и угрожая последним увольнением). Так как по значительной части банковских кредитов не выплачивались проценты, новые владельцы компаний либо доводили предприятия до банкротства (предварительно выводя активы и извлекая из этого личную выгоду), либо находили пути нарушить условия кредитного договора без объявления банкротства (процедура банкротства вообще недостаточно развита в Китае). Когда государство использует 45 млн долл., заработанных трудящимися, для помощи банкам со слишком рискованным кредитным портфелем, то оно же может перераспределять богатство от бедных в пользу богатых и не списывать убыточные инвестиции. Беспринципные менеджеры приобретают контроль над повторно приватизированными компаниями и их активами и используют их для собственного обогащения.
Местный капитал играет все более важную роль в процессе накопления богатства. Перенимая новые технологии в последние 20 лет через механизмы совместных предприятий, имея доступ к огромным резервам дешевой и качественной рабочей силы, а главное, используя «животный дух» предпринимательских устремлений, многие китайские фирмы теперь начинают конкурировать с иностранными компаниями не только на внутреннем рынке, но и на международной арене. Это происходит не только в дешевом сегменте. Компания, ставшая восьмым по величине производителем компьютеров в мире, была создана в 1984 году группой китайских ученых на государственные средства. К концу 1990-х компания превратилась из дистрибутора в производителя и захватила большую часть китайского рынка. Компания Lenovo, так она называется сейчас, участвует в жестокой конкурентной схватке с ведущими мировыми игроками и даже приобрела линию сборки персональных компьютеров IBM, чтобы обеспечить себе лучший доступ к мировому рынку. Сделка (которая, по стечению обстоятельств, угрожает позиции Тайваня в компьютерном бизнесе) дает IBM возможность получить доступ к китайскому рынку программного обеспечения и в то же время выстроить более крепкие связи с китайским производителем-компьютеров, имеющим выход на мировые рынки[198]. В то время как государство может владеть акциями компаний типа Lenovo, операционная независимость этих компаний гарантирует право владения и систему поощрений, которые способствуют повышению концентрации благосостояния топ-менеджеров в соответствии с мировыми тенденциями.